Небесный этюд. Дилогия

Между словами «присвоить военное звание» и моей фамилией стояло «лейтенант», а внизу — дата, конец декабря. Ниже шли ещё пять фамилий: первым за мной Воронов, за ним Гаврилов, а остальные трое незнакомые, из других полков дивизии.

— Расписались? Теперь вот тут ещё, за число.

Она вычеркнула в карточке одно слово и надписала сверху, послюнив химический карандаш. А я стоял и держал лист, на котором мой прадед стал лейтенантом в последних числах декабря сорок второго года, и узнал я об этом, похоже, раньше него самого.

В палате узнали к обеду. Дудкин поздравил, пожав мою руку двумя своими, и рассказал, что у них взводного тоже произвели, и он в тот же вечер запалил кобылу, гоняя в соседнюю деревню и обратно без остановки. Мещеряков дождался конца.

— Кубари есть?

— Ни одного.

— Ищи.

На другом обходе Ольга Марковна выстукала мне спину, послушала, продиктовала сестре свои цифры и впервые обошлась без «младшего».

— Дышите, лейтенант. Ещё.

Кубарь достала сестра-хозяйка. У неё в кладовой под лестницей стояла жестянка из-под монпансье, а в жестянке лежало то, что снимают с негодного: пуговицы со звёздами и без, крючки, три треугольника и один кубарь — довоенный, эмалевый, красный, с погнутым усиком на изнанке. Отдала она его молча, а когда я стал спрашивать откуда, посмотрела так, что я отстал. Второй выменял у завхоза за дневной сахар, и тот объяснил, что берёт по-божески.

Десятого в палату принесли газету за седьмое. Читали вслух, по очереди, начиная со сводки, и до указа добрались только на второй странице. В Красной Армии вводились погоны. Дудкин переспросил дважды и оба раза не поверил, а сапёр впервые за неделю повернулся от стены.

— Не ставь кубари. — Мещеряков заложил свой том пальцем. — Через месяц спарывать.

— Всё равно поставлю.

Про то, что погоны будут, я знал. Знал даже, сколько на них у лейтенанта звёздочек. А что случится это при мне, вот в этом январе, всё равно застало врасплох.

Записку из полка принесли одиннадцатого, с обычной почтой.

Круглый почерк с нажимом на каждой петле. Это Гуреев писал, что орден мой пришёл в полк четвёртого, что переслали по месту нахождения через военкомат и чтоб я расписался, где велят. Дальше шло, кому что: Голубеву третье пока ходит выше, Кузьмину пришло, Гаврилову пришло вместе с моим и лежит у Бати в столе. Ерёмину — посмертно; самого ордена семье не отдают, он уходит обратно, а матери в Сызрань пойдёт извещение.

По запросу ничего, приписано снизу в три слова.

Про Воронова не было ни строки. Ни про орден — а лист на него Батя писал восьмого, при мне, вместе с моим, и стояло у него четырнадцать личных. Ни про приказ по званию, который я третьего дня держал в руках и в котором его фамилия шла второй.

Я перечитал записку четыре раза, отыскивая, куда эта строка могла деться. Отписал Гурееву утром и спросил в лоб первой же строкой.

Тринадцатого, между обходом и обедом, в палату вошёл человек в шинели: пожилой, с портфелем, в сапогах, обмётанных снегом до самого верха.

— Соколов Николай… — он поискал по строке. — Который тут Соколов?

— Я.

— Вот и хорошо. Райвоенкомат. Мне велено вручить и оформить.

Он поставил портфель на мою тумбочку и стал в нём рыться, придерживая коленом. Вышли оттуда ведомость на трёх листах, орденская книжка с пустыми графами и коробочка. По госпиталю у него шло семь фамилий, моя была четвёртой, а этажом ниже одному он не вручил, потому что тот выбыл.

— От имени Президиума Верховного Совета Союза ССР, — прочитал он с листа, не поднимая головы, — наградить орденом Красной Звезды…

Я ждал не этого. Батя писал на Знамя и сам же предупреждал, что срежут. Срезали.

В коробочке лежала звезда: серебряная, с красной эмалью, с красноармейцем посередине, он был проработан детально — винтовка, шинель, будёновка. Номер выбит мелко.

Книжку он заполнял при мне, выводя буквы медленно, и в графе звания написал «мл. лейтенант». Я сказал, что уже не младший. Он посмотрел на меня, потом на выписку, которую я достал из тумбочки, потом опять в книжку.

— Это вам в части поправят.

Ещё он предупредил, что пятнадцать рублей по ордену оформляют по месту службы, а не у него.

Коробочку в палате пустили по рукам. Мещеряков подержал секунды три и вернул.

— Носится справа.

— Да знаю я.

— Ага, и при этом половина цепляют слева.

После обеда я пошёл на склад. Гимнастёрку кладовщица разложила на столе, придавив угол счётами: прожаренная, с белым разводом соли под мышками, с латкой на левом рукаве, поставленной ещё в ноябре.

На правой петлице кубари сели ровно. На левой второй ушёл выше первого миллиметра на полтора, и был он красный, а первый защитный, и вместе они смотрелись как чужие друг другу. Так и оставил. Орден привинчивал последним, справа, чуть выше кармана.

Вечером я лежал и слушал, как за стеной кто-то крутит репродуктор, ловя одну станцию и попадая в другую. Пуля с декабря жила в кармане халата, и я вертел её, пока она не согрелась, и представлял, как Ерёминой матери в Сызрань пойдёт бумага, а звезда уедет обратно в Москву.

Ночная пришла к десяти. Она обошла койки, поправила сапёру одеяло, села к лампе и надела на неё газетный колпак. Дудкин попросил дописать вчерашнее, она достала лист, и он начал диктовать с середины.

Я лежал и собирался спросить у неё имя, как только она освободится, и придумывал, с чего начать, чтобы вышло естественно.

Уснул я раньше, чем Дудкин закончил.