Небесный этюд. Дилогия

Ремизов сказал, что не думал. Мезенцев начал спорить с Гавриловым насчёт того, сколько стоит рамочный улей. Пётр щёлкнул костяшками и объявил, что у него всё расписано: пятистенок на Придаче, крыльцо на юг, груша за домом. Маша ему отписала весной, что рисунок повесила над койкой в общежитии, и с тех пор он про этот дом говорил так, будто он уже стоит.

‐ А ты, командир? – спросил Гаврилов.

Я в тот момент как раз прикидывал, что осталось меньше года. Прикинул, что где‑то тут скоро будет Варшава, и с ней что‑то очень плохое, восстание какое‑то, не помню точно.

‐ Я, наверное, поеду посмотреть, – я поймал себя на середине фразы и договорил уже про другое. – Города посмотрю. Я до войны нигде толком не был.

Косых на это заметил, что смотреть будет не на что, и сам себе возразил, что ведь отстроят. Артём молчал весь вечер, а когда стали расходиться, придержал меня за рукав. Достал из‑под гимнастёрки, из того самого кармашка, который пришил зимой, брошку. С зимы он её отполировал так, что падающий свет словно задерживался в ней, и она светилась.

‐ Настя её зовут, – он повертел кружок в пальцах. – Через дом от нас. Я ей ещё в сорок втором сказал, что вернусь.

‐ Так отправил бы. Столько времени возишься с ней, лучше уже и не сделать.

‐ Не отправлю. – Он убрал её обратно и застегнул карман. – Мешок мой помнишь? Который Ковригин на обменном откопал. Он там с октября лежал, а нашёлся зимой. Сам отдам.

Он поднялся с бревна, отряхнул колени и пошёл спать. Двадцать седьмого был Брест. Немцы там сидели крепко, город был для них важен. Пока шоссе на запад ещё держалось, по нему шли колонны: тягачи с орудиями, грузовики, обозы вперемешку с пешими. К вечеру шоссе перерезали, и дальше они полезли через лес и пойму, бросая всё, что не пройдёт по болоту. Мы восьмёрками висели над северной окраиной сменами по сорок минут. Истребителей в те дни почти не было, зато работала зенитка. Двадцатимиллиметровые доставали тысяч до двух, тридцатисемимиллиметровые повыше, и мы ходили выше трех, вниз не совались.

Крепость я увидел на втором заходе. Она лежала слева под крылом в развилке двух рек, красная, битая, с проваленными крышами и чёрными пятнами. Я сделал над ней круг шире, чем надо было по задаче, и ушёл в свой квадрат.

В тот день из третьей эскадрильи не вернулся один. Зенитка достала его на нижнем ярусе, он потянулся на восток. Над лесом от машины повалил чёрный дым. Парашюта не видели, но лес там был наш. Батя до вечера сидел у телефона. Из дивизии ничего не сообщили.

Двадцать восьмого к вечеру мы узнали, что Брест взяли. Приказ Ковригин читал уже в темноте у кухни. Местные подошли послушать: четыре бабы и старик, которые ходили к нам с молоком и картошкой. В самом приказе было сказано и про час, и про залпы: в двадцать три ноль‑ноль, двадцать залпов из двухсот двадцати четырёх орудий. В двадцать три ноль‑ноль у нас на стоянках работали при синих лампах, оружейники набивали ленты на утро, а Заболотный ходил и торопил, потому что подъём был в три.

Тридцатого мы первый раз пошли работать за Буг. Задача была простая: сопроводить группу штурмовиков и вернуться. Немецкой авиации над районом не было третий день, и весь вылет свёлся к тому, что мы полчаса ходили над «илами», пока те работали по хуторам.

Реку я узнал сразу, потому что ждал её с самого взлёта. Она шла с юга на север, широкая, мутная, с песчаными косами. На нашем берегу стояли понтоны и очередь машин. По дороге к переправе шли на запад наши, а по обочине навстречу им на восток тянулись люди с узлами и тележками, их было столько, что обочина выглядела как вторая дорога, только двигалась медленнее.

Дальше начиналась заграница, и я всю дорогу ждал, что она будет чем‑то явно отличаться. Но нет. Те же хутора поодиночке, длинные узкие полосы поперёк дороги, лес с вырубками. Три сожжённых деревни на пятнадцать километров как у нас за спиной. Черепицы, правда, попадалось больше, и она чаще была целая, да у развилок стояли распятия под навесами. Костёл с острой башней я увидел один, и он тоже стоял целый.

Государственная граница с полутора тысяч была рекой и ничем больше. Я прошёл над ней три раза, пока ходил над «илами», и на третий перестал разглядывать.

‐ Кама, я первый. Закончили, идём домой.

Разговор на земле в тот вечер вышел совсем не такой, как четыре дня назад на брёвнах. Мезенцев притащил карту, и на ней считали, сколько от Бреста до Варшавы и от Варшавы дальше. Выходило немного.

‐ До Берлина, если по прямой, – Мезенцев вёл пальцем и морщился, – шестьсот с чем‑то.

‐ По прямой. – Кузьмин ставил чайник на кирпичи и на карту не смотрел. – По прямой и от Барвенкова было недалеко. Ты по дорогам считай. И на каждой речке прибавляй.

Батя, проходивший мимо, остановился, посмотрел на карту через плечо Мезенцева и уточнил, всё ли у него заправлено и снаряжено на утро. Мезенцев ответил, что всё. Батя пошёл дальше, а карту тут же свернули.

Первого августа пришёл ответ на ту третью бумагу, после которой Ковригин развёл руками ещё в начале июля.

Голубев Андрей Степанович, капитан, поступил четырнадцатого, состояние тяжёлое, оперирован повторно, госпиталь номер такой‑то, город такой‑то. Дата на бумаге стояла двадцать четвёртое июля. Значит, на тот день он был жив.

Второго принесли письмо. Конверт чужой, почерк тоже. Половина письма ушла на извинения за чужой почерк: правая рука пока не держит карандаш, надиктовывает соседу, а тот пишет как умеет. Про себя он написал скупо. Ногу не стали отнимать, через месяц обещают костыли, кормят прилично, заняться нечем. Зато про полк спрашивал подробно: кто взял эскадрилью, летает ли Мезенцев ведущим и с кем поставили Ремизова, потому что новичка одного бросать нельзя. Внизу стояла уже его слегка покосившаяся подпись.

Я перечитал это три раза, потом отдал Артёму, а тот понёс к капонирам. Отвечал я в тот же вечер и провозился до темноты. Написал, что эскадрилью взял я, а два его сокращения в ведомостях так и не разгадал, и пусть объяснит, пока лежит. Что Мезенцев ведёт пару и справляется. Про Ремизова расписал отдельно: с кем летает, как сдал схему боя и как двадцать первого числа над мостом успел крикнуть раньше, чем я увидел сам. Земля за рекой лежит полосами, крыши на ней красные; названий я не ставил, всё равно бы вымарали. Тридцать первую взял над тем же мостом с одной пушкой. О том, что было сразу после того, как его увезли, писать не стал. Он должен знать, что у нас все хорошо, и только.