Небесный этюд. Дилогия

Потом он бросил это дело. С одной пушкой и с моей скоростью после всего этого гоняться за ним было бы глупо, и я не стал. Он ушёл на запад.

‐ Не преследовать. Собираемся над мостом.

Артём успел дать вдогон второму бомбовозу и утверждал потом, что видел дым. Этого никто больше не видел, и записывать не стали.

Движение по линии встало на пять часов. Яму засыпали, шпалы подвезли к вечеру, и к полуночи участок открыли.

На земле Клава полезла на плоскость, как только я откинул фонарь.

‐ Меченый. Сколько очередей и какой длины?

‐ Две. Первая с полсекунды, вторая длинная, секунды на полторы. Правая после первой замолчала.

Она полезла в лючок, не дослушав. Через полчаса пришёл оружейник и доложил, что в пушке всё чисто, а давления в системе нет и половины того, что положено; цифру он назвал, я её тут же забыл. Кондрат к тому времени уже лежал под фюзеляжем с мыльной водой и кистью. Набили давление, и пузырь встал не на резьбе, а на самой трубке у штуцера, только откуда именно, было не понять. Трубку он снял, обезжирил, промазал мелом с керосином и оставил, а к обеду назавтра позвал смотреть: по белому вдоль трубки проступила тёмная волосина в полтора сантиметра.

‐ Завод, – объявил он и подал мне трубку, будто я мог там что‑то разглядеть.

Тридцать первую звезду он вывел на другой день, дождавшись, пока с линии позвонят и скажут, что у поймы в двух километрах лежит тот самый. Постоял, померил пальцами до киля и сообщил, что дальше хватит ещё на три, а потом придётся думать.

Разбор я в тот раз провёл не так, как привык. Раздал всем четверым по листу и велел нарисовать бой: где кто был в момент, когда я пошёл вниз, и где через минуту. Косых сдал первым и почти правильно. Ремизов нарисовал себя там, где его в тот момент быть не могло, посмотрел на чужие листы, сообразил и покраснел.

‐ За мной ты присмотрел, – я сложил его лист вчетверо. – А себя на схеме поставил там, где тебя не было. Смотри за мной и держи в голове, где ты сам. Иначе однажды крикнешь и влезешь под ту же трассу.

Про то, что он мне, скорее всего, спас жизнь, я не сказал ни ему, ни при нём. Вечером у землянки это сделал Артём: подсел к нему на ящик и минут пять рассказывал, как со стороны выглядела та трасса и куда она шла. Ремизов слушал, кивал и шагал пальцами по косяку вверх, будто занят делом.

Двадцать третьего привезли почту и пачку газет за неделю. Ковригин разложил их по числам, ту, что за восемнадцатое, подержал на вытянутой руке дольше обычного и протянул мне.

Читал я стоя, у котла, и человек тридцать слушали. Семнадцатого июля по Москве провели пленных. Пятьдесят семь тысяч с лишним колоннами от Ленинградского шоссе через город, шли они несколько часов, и по обеим сторонам стояли москвичи.

‐ Пятьдесят семь тысяч, – Ремизов посчитал что‑то в уме. – Это ж как наших четырнадцать у кухни, помноженное…

‐ Не считай, – Кузьмин перерастал подпевать себе под нос. – Собьёшься.

Спиридоныч стукнул черпаком по краю котла и заметил, что кормить такую ораву – это ж сколько котлов надо.

А я стоял с газетой и думал совсем не о том. Фотографию с этой колонной я видел в учебнике: разворот, мостовая, люди по краям тротуара. И вот это случилось на прошлой неделе за восемьсот километров отсюда. В полку об этом говорили до конца ужина, а потом Гаврилов завёл разговор о том, что мыло опять выдали дегтярное.

Двадцать четвёртого пришёл пакет из дивизии, и в нём был приказ. Эскадрилью за мной закрепили, и слово «временно» из фанерки Батя стёр рукавом при мне.

‐ Ведомости теперь твои по‑настоящему, – он сворачивал самокрутку и на меня не смотрел. – И списки тоже твои. Понял?

‐ Понял.

‐ Списки твои, – он повторил это и посмотрел прямо в глаза.

Потом добавил, уже сворачивая разговор, что по штату на эскадрилье капитан, как у Голубя и было, а у меня старший лейтенант с апреля и полгода выслуги выйдут только к октябрю.

В тот же вечер я отчитался по своим двум фамилиям. Матери Дегтярёва письмо ушло в срок, ответа пока не было. А матери Ткачука я в тот вечер, наконец, написал то, что не хотел сначала: писавший ей раньше был наш политработник Гуреев Илья Тимофеевич, погиб первого ноября на аэродроме. Три строчки, а сидел я над ними час. Ковригин вписал дату в графу и ничего не сказал по существу, только спросил, точно ли я поставил отчество.

Двадцать пятого нас перебросили вперёд на сто двадцать километров на выгон у шоссе за сожжённым местечком: лететь двадцать минут, наземным двое суток.

С наземным эшелоном внезапно приехала корова. Как она к ним попала, Спиридоныч объяснял трижды и каждый раз с новыми детялями. По последней версии она вышла на дорогу сама с обрывком верёвки на рогах и пошла за телегой, и он её не звал. Ковригин, услышав про это, потребовал бумагу: откуда взята, у кого, есть ли хозяин. Бумаги, естественно, не было. Тогда он завёл строку в ведомости и отправил запрос в сельсовет. Он там и правда был – председатель, стол и половина хаты. Через неделю оттуда пришёл ответ, что скот по округе не учтён, заниматься этим пока его некому, а если хозяйка объявится, они сообщат. Ковригин подшил ответ к своей строке и остался доволен.

‐ Пиши: корова, одна, – диктовал он Спиридонычу и заглядывал через плечо. – Партизанка это что?

‐ Кличка.

‐ Клички в ведомость не пишут. Зачеркни.

Доила её Клава, потому что больше никто не умел, молока выходило литра четыре. На полк это было ничто, и Спиридоныч сливал молоко в бидон и держал для санчасти, а что оставалось, отдавал по кружке тем, кого фельдшер назовёт.

Двадцать шестого вечером было тихо. Вылетов дали два, оба пустых, и после ужина человек десять сидели на брёвнах у крайнего капонира, и народ разговорился, что делать после войны.

Начал, кажется, Гаврилов со своей пасекой, которую он держит уже третий месяц исключительно в разговорах. Артём слушал его с таким лицом, будто хотел поправить, но не стал. Кузьмин слушал, ковыряя щепкой в трубке, и заговорил, когда все уже забыли, что он тут сидит.

‐ Комнату дадут, – он это выговорил не сразу. – Обещали ещё в сороковом. Ленке ремень куплю, раз просила. Только она с сорок первого не растёт у меня в голове, ей там как было восемь, так и есть.

Косых сообщил, что вернётся в свой техникум, доучится год и пойдёт на завод.

‐ На завод, – повторил он веско, как будто кто‑то собирался его отговаривать.