Страница 157 из 167
Двадцать седьмого днём нас держали на земле, и это было странно, потому что погода стояла как на заказ. Заболотный прошёл мимо стоянки с бумагой в руке, потом второй раз, потом третий, и в конце концов его перехватил Гаврилов.
‐ Товарищ инженер, а чего сидим?
‐ Заправлены? Заправлены. Ленты набиты? Набиты. Значит, сидите и не спрашивайте.
В шесть вечера собрали лётный состав, и Батя объяснил задачу. Юго‑восточнее Бобруйска мы замкнули кольцо, и немцы всю ночь и весь день собирались на одной дороге, чтобы идти на прорыв. Она идёт по излучине, с одной стороны река, с другой болото, свернуть некуда. По ней сегодня будет работать вся армия.
‐ Вся – это сколько? – спросил кто‑то из третьей.
‐ Вся. – Батя сложил карту вдвое. – Нам с вами дают верх и время. Взлёт в девятнадцать ноль пять, работаем над районом, никого туда не пускаем и никому не мешаем. Особо: не мешать. Внизу будет тесно.
Мы поднялись в пять минут восьмого и встали над излучиной на двух с половиной тысячах. Солнце было ещё высоко, до заката оставалось часа два с лишним, и видно было далеко во все стороны.
Первыми снизу прошли штурмовики. Восьмёрка, за ней ещё, и потом третья. Они шли на четырёхстах вдоль дороги, разворачивались над болотом влево и заходили снова. Потом выше двинулись девятки бомбардировщиков, с этого момента я перестал даже пытаться считать.
Они шли волнами с интервалом в несколько минут, каждая своим ярусом, и в какой‑то момент я насчитал под собой и рядом с собой шесть групп сразу, идущих в четырёх разных направлениях. Никто ни с кем не столкнулся. Как это было разведено, я не знаю до сих пор; думаю, кто‑то за это отвечал головой. Работа у нас была одна – смотреть на запад и никого не пускать, пока внизу работают наши.
‐ Кама, я первый. Ярус держать. Вниз никому.
Дорога к тому времени была уже не дорогой. Она стояла в дыму от края до края. На двух с половиной тысячах я почувствовал запах гари или мне это только казалось. В просветах между заходами становилось видно, что там. Машины стояли в три ряда, это тянулось километров на пять. Где‑то поднимался чёрный столб от бензина, где‑то дотлевали обозы – низкий белесый дым стелился вдоль дороги, в других местах взрывались короткие вспышки. По болоту от дороги во все стороны разбегались лошади.
Я смотрел на это минут сорок с перерывами на развороты. Один раз с юга полезла пара «фоккеров» не к нам, а вниз, к штурмовикам. Она шла над самым лесом, как они привыкли за последние дни. Косых их увидел раньше меня.
‐ Первый, я шестой. Ниже нас справа над лесом двое. Идут на север. Дистанция тысячи полторы.
Он доложил как надо твердым уверенным голосом. Я развернул звено вниз, мы вывалились им наперерез, и они, увидев, что сверху идут четверо, отвернули в лес и ушли, ничего не сделав. Больше в тот вечер к нам никто не явился.
Свои сорок минут мы отработали, нас сменили, потом сходили ещё раз в девять и пробыли там почти до десяти, когда снизу уже почти нечего было видеть из‑за дыма.
Расспрашивать никто не бросился: все всё видели со своих ярусов и в свои часы. Первый час после посадки в полку стояла обычная суета: чехлы, ленты, ужин, кто‑то ругался из‑за ключа.
Двадцать девятого взяли Бобруйск. Днём мы ходили над дорогами западнее города и видели, что осталось. Тридцатого перелетели вперёд на площадку у сожжённой МТС в шестидесяти километрах от прежнего поля.
Спиридоныч приехал грузовиком на другой день и обнаружил, что место под кухню занято чужим БАО. Слышно его было от штабной землянки.
‐ Я тут при трёх командующих становился! Я тебе покажу, где твоя бочка!
Бочку он в итоге отбил, а место всё равно уступил и до вечера рассказывал, что сделал это из великодушия. Ремизов вечером сидел на ящике и переписывал из тетради стихотворение, шевеля губами. Косых стоял рядом и ждал, когда тот освободится. Они с ним теперь везде ходили вдвоём, и Косых по дороге объяснял ему что‑нибудь важное.
Патрон приехал той же машиной, обошёл новое место по кругу и к темноте приволок к землянке оружейников кусок немецкой телефонной трубки.