Небесный этюд. Дилогия

Аркаша бдительно следил, чтоб чего не попортили и спорил из‑за одного слога, доказывая, что в дивизионке напечатали неправильно и что он слышал, как читали по‑другому.

‐ Тут «и» лишняя. Без неё ложится, а с ней спотыкаешься.

‐ Так напечатано же.

‐ Мало ли что напечатано. Наборщик тоже человек.

Двадцать второго нас собрали в третьем часу дня. Батя стоял у карты, придавленной по углам всё теми же гайками, и говорил минут пять. Дивизия переходит на боевую работу с завтрашнего дня. Радио на перелётах держать выключенным до последнего. Готовность номер один с трёх ноль‑ноль. Дальше пошли высоты, ярусы, позывные и время смены, я записывал, а сам приметил число. Двадцать третье, значит.

‐ Соколов.

‐ Я.

‐ Пойдёшь ведущим восьмёрки. Смена сорок минут, потом вас меняют. Не увлекайся. – На последней фразе Батя посмотрел на меня на этот раз мельком без прощупывания.

По итогу двадцать третьего мы никуда не полетели. С рассвета с северо‑востока шёл гул, ровный и далёкий, к обеду стало понятно, что там началось. У нас было пусто. Подняли одну пару над своим районом, она вернулась ни с чем, и до вечера полк простоял в готовности. Батя ходил вдоль стоянки и ни с кем не разговаривал.

Ночью я не спал, и не я один. Часов с одиннадцати над нами пошли на запад У‑2. Шли не строем и не группой, а вразнобой поодиночке, с промежутками в минуту‑полторы, и это тянулось всю короткую ночь без перерыва. Мотор у них слышно долго: сперва подходит, потом будто висит над головой, удаляется, и не успевает затихнуть, как уже подходит следующий.

Тищенко писал в мае, что ночи стали короткие и что за ночь у них выходит вдвое меньше, чем зимой. Я лежал и считал их. На четвёртом десятке сбился. Если он и был там, я не мог этого узнать.

В четыре утра туман поднялся по грудь, а сверху над ним было чисто. С трёх ноль‑ноль мы сидели одетые. Часов с четырёх с востока слышалась артиллерия, и это было не как под Прутом и не как в марте: тут били сплошняком без пауз.

Нас не подняли ни в шесть, ни в семь, ни в девять. Туман осел на кустарник, а выше шла рваная облачность метрах на двухстах. Штурмовиков над передним краем не было слышно – значит, сидели на месте и они. Спиридоныч, впервые за два месяца получивший право развести огонь при свете дня, варил и был до того доволен, что даже никого не ругал.

В двенадцать облачность как будто сдуло. Не то чтобы разъяснило совсем, но верх поднялся на девятьсот, и в просветах проглянуло солнце. Через двадцать минут после этого мы выдвинулись.

Восьмёрку я развёл по ярусам ещё на земле у плоскости, как завёл с зимы: нижняя четвёрка на восемьсот под самой кромкой, Кузьмин со своими двигаются поверху, смотрят вниз через прогалины в облаках. Косых с Ремизовым шли внизу справа от меня. Косых получил единственное указание: смотреть назад и вниз и докладывать всё, что увидит, даже если ему покажется.

‐ Даже если покажется, – отозвался он.

Квадрат нам достался над самым прорывом, там, где через передний край шла дорога с гатью через низину. Внизу это выглядело будто кто‑то распорол землю поперёк. Дым от переднего края стоял стеной километра на три и наклонялся к югу. Дорога была забита нашими, и всё это тащилось на запад очень уж медленно.

‐ Кама, я Вяз. Ниже вас слева работают горбатые, прикрытие у них своё. Смотрите на запад.

Первые двадцать минут на западе ничего не было. Потом из‑под кромки вырулила группа. Шли они на другую цель и нас поначалу не видели: девять «лаптёжников» и над ними пара прикрытия. Целились они на гать.

‐ Кама, я первый. Третий, верхние ваши. Второй, шестой, за мной по нижним.

Достать их до сброса мы не успевали, я это понял ещё на развороте. Они пошли вниз из‑под самой кромки по одному, вытянувшись в наклонную цепь, и первые три отбомбились по низине раньше, чем мы подошли. Гать не задели. Столбы встали чуть правее в болоте.

Дальше они по обыкновению собрались в круг над лесом, прикрывая друг другу хвосты. Круг у них получился корявый, потому что двое ещё выходили из пикирования и в него не встали. За этих двоих я и взялся. Заходить снаружи по кругу – дело долгое: проходишь по большому радиусу, а тебя ведут четыре стрелка сразу. Я двинулся поперёк, ниже них, над самыми верхушками деревьев, вышел на того, кто ещё тянулся вверх на выводе с малой скоростью и задранным носом, и подошёл к нему снизу‑сзади метров на сто двадцать. Стрелок у него в этот момент смотрел вверх, откуда я по логике и должен был появиться. Дал короткую по кабине и по левой плоскости. Он даже не загорелся. Просто перестал подниматься, лёг на крыло и ушёл в лес вертикально, там полыхнуло смесью огня и дыма, и через секунду ещё раз посветлее.

Второй успел довернуть, и стрелок у него работал уже как надо длинными, трасса прошла впереди меня. Я поднырнул под него и вылез с набором вправо, в этот момент Артём крикнул мне про верхних, а Кузьмин уже спускался на пару прикрытия.

‐ Первый, сзади справа выше пара!

Голос был Косых. Я развернул нижнюю четвёрку навстречу, и «фоккеры» до нас не дошли: увидели, что мы идём в лоб, и отвалили вверх и на запад. Гнаться я не стал.

Сверху Кузьмин прижал одного из первой пары к земле, тот ушёл со снижением, дымя. Строй у них к тому времени распался, и они уходили на запад поодиночке.

Сменили нас на сорок второй минуте. Обратно шли на восьмистах, и я под собой видел ту же дорогу, только на ней теперь было вдвое больше народу и машин.

Ремизов привёз две пробоины в стабилизаторе и сел последним, потому что кружил, ожидая своей очереди, хотя мог заходить сразу. На земле он вылез и минуты полторы стоял, держась за борт.

‐ Первый боевой с марта, – проговорил он в воздух отдуваясь, как после бега. – С девятнадцатого. Ну, с двадцатого.

Кондрат к вечеру вывел на борту тридцатую.

‐ До киля ещё на четыре хватит, командир. Дальше уже на киль полезем, а там краска не держится.

Дальше дни сливались один с другим. Двадцать пятого – четыре вылета, двадцать шестого – пять. Передок отодвигался быстрее, чем мы успевали привыкнуть, и квадрат каждый раз давали новый, километров на пятнадцать западнее вчерашнего. Немецких истребителей стало мало: они появлялись парами, работали снизу, из‑под леса.

Двадцать шестого у кухни читали приказ по Витебску. Ремизов спросил, далеко ли это от нас, и Заболотный вынес карту и показал: выходило далеко, хотя по нынешним временам не очень.