Небесный этюд. Дилогия

«Мессер» висел у Голубя на хвосте, тянул трассу — еще миг, достанет. Я поймал его в перекрестье. Не думал ни про угол, ни про упреждение. Руки сами. Довернул на волосок. Вдавил гашетку. Машину затрясло от отдачи, грохот ударил в самое нутро. Первая трасса легла впереди «худого» — перебрал чужой рукой. Поправил. Вторая легла куда надо. По мотору, по кабине, распорола фонарь. «Худой» дернулся, качнулся, плюнул из-под капота черным, потом рыжим — и повалился на крыло. Кувыркнулся. Пошел вниз, разматывая дымный хвост к самой земле. Сбил. Второй раз в жизни — и первый по-настоящему свой, не на голом автомате первой чужой секунды. Меня захлестнула дурная легкая радость, аж заорать захотелось в эфир. И тут я едва не сглупил. Внизу, под собой, увидел того первого, с желтым коком. Он выходил из пикирования, подставлял брюхо, беззащитный на выходе. И меня будто под локоть толкнули: догнать, добить, взять второго за один вылет.

Руки уже пошли, машина уже клюнула носом за ним.

— Сокол!! Куда?! На место!! Голубь рявкнул так, что заложило уши.

Крик достал меня раньше, чем я провалился в пике. Я замер — на долю секунды, на один удар сердца, — и в эту самую долю секунды сверху, оттуда, куда я перестал смотреть, свалился четвертый «мессер». Тот, про которого я забыл. Тот, которого обязан был стеречь. Трасса прошла там, где я был бы, кинься я за желтым коком. Прямо там. Наискось, длинной строчкой. Я рванул машину вверх, к Голубю, задыхаясь, чувствуя, как колотит сердце в самое горло. Встал на место. За иголкой ниткой. «Худой» проскочил, не достав — я успел впритык, на самом краю.

— Живой? — голос Голубя злой, но уже спокойнее.

— Живой.

— Смотри верх. За мной.

Дальше я смотрел верх так, что глаза заслезились. «Мессеры», потеряв одного и не сумев продавить наш эшелон, покрутились еще пару минут, огрызнулись напоследок и отвалили за реку. «Илы» свое отработали — переправа внизу горела, дымила, понтоны расползались по течению, и делать «худым» тут стало нечего.

Мы проводили их до кромки и легли на обратный курс. Садились по одному, пыля на пробеге. Я зарулил в капонир, заглушил мотор — и только тут почувствовал, что весь мокрый, гимнастерка липнет к спине, пальцы чуть подрагивают. Кондрат уже лез на крыло, откидывал фонарь.

— Ну? Цела ласточка?

— Цела. Один есть.

— Слыхал уже, по эфиру. — Он оглядел меня, хмыкнул. — А чего белый?

Я не ответил. Сполз с крыла, встал на землю. Она держала — твердая, надежная. Хорошо. Голубь подрулил следом, вылез, стянул шлемофон. Пошел прямо на меня. Я подобрался — сейчас разнесет, и по делу. Он подошел вплотную. Помолчал. Достал кисет, свернул самокрутку — неторопливо, обстоятельно, будто меня тут и нет. Прикурил. Затянулся.

— Сбил чисто, — сказал наконец, глядя в сторону, на дымный горизонт над переправой. — Довернул грамотно, очередь положил куда надо. Со второго раза, правда. — Затянулся еще. — А потом чуть не сдох как последний дурак.

— Я…

— Молчи. — Он повернулся, и глаза были уже не злые, а усталые. — Ты второго увидел и захотел взять. Азарт. По молодости у всех так. У кого проходит — тот живет. У кого не проходит — того я в жестяную коробку к Гурееву отношу. Понял меня?

— Понял.

И на этот раз понял по-настоящему. Тем местом, где секунду назад должна была лечь чужая трасса.

— Хвост стеречь скучно, — Голубь сплюнул, растер сапогом. — Славы нет, ордена не дают. Зато ведущий домой возвращается. И ты вместе с ним. — Он вдруг усмехнулся, одним углом рта. — А целишь ты хорошо, стервец. Со мной полетаешь.

И я стоял мокрый, выжатый, только что чудом не убитый по своей же дурости, а внутри все равно подпрыгнуло.

— Спасибо.

— Рано благодаришь. — Он затоптал окурок. — Со мной летать — не мед. Спрошу за каждый заход. Начнешь опять геройствовать — верну в резерв, будешь Кондрату ключи подавать до конца войны. Ясно?

— Ясно.

Он кивнул и пошел на КП докладывать.

А я остался у машины. Кондрат с крыла, глядел без усмешки. Понял, видно, по разговору, чего мне стоил этот вылет.

— Слазь оттуда, — сказал я. — Радиатор твой держит.

— А то. — Он все-таки усмехнулся, спрыгнул тяжело, крякнул. — Держит, покуда ты его в пикировании не рвешь. Порвешь — обратно не приму.

Я устало, но по-настоящему, засмеялся. До вечера выпало затишье, и полк им воспользовался с толком. Первым делом — сон. Кузьмин завалился прямо на чехлах в тени капонира, надвинул пилотку на глаза, отрубился по-фронтовому. Двое из его звена пристроились рядом. Я тоже прилег было на травку у машины, закрыл глаза. Вынырнул от того, что Кондрат тронул за плечо. Показалось — минута. Оказалось, все двадцать. Мы с механиком лишний раз осмотрели мой ЛаГГ, убедились, что все в порядке. Выглядело это так, будто он себе приемника готовит. Надеюсь, до этого не дойдет.

К вечеру объявили: топят баню. После такого дня — награда не хуже медали. Печурку раскочегарили с запасом, и когда старшина зачерпнул ковшом из чугуна и метнул на каменку, воздух будто лопнул. Я охнул и полез на нижний полок, где помилосерднее. Лукин сидел выше лупил себя веником по лопаткам и приговаривал что-то бессвязно-блаженное. И вот тут меня наконец отпустило. Та секунда над переправой, когда трасса прочертила мимо крыла, ушла куда-то вглубь, притупилась. Я привалился спиной к бревенчатой стенке и просто дышал. Выбрались из парилки красные и с гудящими ушами. И тут же взялись за ведра: раз дали горячую воду, грех не постираться. Я застирал подворотнички, пропотевшую насквозь нижнюю рубаху, портянки.

Мыло на всех было одно, и мы гоняли его по кругу, как драгоценность — каждый норовил не измылить лишнего. Оттер, отжал, развесил на бечевке меж капониров. Белье захлопало на ветру, к ночи подсохнет. Чепуха на первый взгляд. А наденешь наутро чистое, пропахшее ветром — и день начинается чуть по-человечески. Ерема принес «Красную звезду», уже потрепанную. Развернул бережно, будто письмо.

— У Симонова вот еще нашел, — сообщил с гордостью, точно сам сочинил. — «Если дорог тебе твой дом…». Слыхал?

А тут это были новые стихи, и переписывали их наперегонки. У половины летчиков в планшетах лежали самодельные блокнотики из тетрадных листов, из оборотов сводок. И в них карандашом переписана классика военных лет.

Хоть эти слова и имели теперь иной смысл, я часто записывал себе лишь отдельные фрагменты. Так и тут я выбрал лишь пару строф, 15 и 16.

— Ты складно пишешь, ровно, — заметил Ерема, заглядывая через плечо. — У меня-то каракули. Дашь потом глянуть, что у тебя есть?