Небесный этюд. Дилогия

Глава 5

«Дорос», — сказал мне Батя. И тут же добавил, что дорасти до строгой машины и дорасти до боевой пары — две большие разницы. К Голубю меня приписали, это верно. Но приписать и пустить в бой — не одно и то же. Голубь свою пару берег, как скупой бережет последний рубль, и салагу в нее вставлять не спешил. «Погляжу на тебя еще», — и весь сказ. Ходи в готовности, сиди у машины, слушай эфир на КП. Притирайся. Притираться оказалось муторнее, чем летать. Второй день кряду я торчал на ящике у капонира, грыз сухую травинку и провожал глазами уходящий без меня полк. Считал, сколько ушло. Считал, сколько вернулось. Дважды не сходилось. Кондрат рядом ковырялся в моторе, насвистывал сквозь зубы что-то заунывное. Мою машину он вылизал так, что не подкопаться, — новый радиатор, свежая перкаль на плоскости, балансир подправлен. Стояла она под сетью, готовая, а я при ней вроде и лишний.

— Не егозь, — обронил он, не оборачиваясь. — Нарезвишься еще в небе-то.

Я подобрал с земли обломок оргстекла — кто-то притащил с разбитого «мессера», что упал на той неделе за станицей, и куски эти теперь валялись по всему аэродрому.

Мутноватое, желтоватое, но плотное, хорошо ложилось в руку. Оружейники из такого точили мундштуки, портсигары, гребенки. Клава вон щеголяла расческой с прорезным вензелем. Я вертел осколок и думал, что тоже надо бы выточить что-нибудь. Мундштук хотя бы. Трофей. «Мы их бьем» — вот что означала эта безделица, если по-честному.

— Дай-ка. — Кондрат, не глядя, протянул черную ладонь, забрал стекляшку, глянул на просвет. — Годится. Напильник дам, вечером покажу, как кромку снять, чтоб губу не резала. Только сперва работу.

Работа нашлась сразу. Работа тут находилась всегда. Голубь подошел перед обедом. Встал напротив, сунул руки за ремень — точь-в-точь Батина повадка, переняли друг у друга, что ли, — оглядел меня с сапог до пилотки.

— Ну, летчик. Готов? Я вскочил.

— Готов.

— Сядь.

— Он присел на корточки, поднял прутик, чиркнул по пыли черту. — Пойдем на прикрытие. «Илы» будут утюжить переправу за излучиной, наше дело — держать над ними воздух, чтоб «худые» сверху не свалились. Ты за мной. Как нитка за иголкой. Что бы ни было.

— Понял.

— Ни черта ты не понял. — Он воткнул прутик в пыль. — Твое дело не сбивать. Твое дело смотреть мне в хвост и орать, если кто заходит. Полезешь за славой — я тебя из-под земли не вытащу, потому что тебя уже некому будет вытаскивать. Усек?

— Усек.

Он глянул еще секунду, будто прикидывал, вру я или просто моргаю, и поднялся. — Вылет через час. Обедай.

Час — это много и мало разом. Поесть, проверить машину еще раз, добежать до ветра по нужде — и вот уже нет часа. Я знал за собой одну штуку, еще с тех бессонных недель, что тут накопились: если выпадала пустая минута перед делом, лучше не думать, а провалиться. Хоть на десять минут. Недосып тут был свой, отдельный командир — после ночных налетов, когда «юнкерсы» висели над полем и спать давали урывками, между тревогами, летчики научились гасить себя как свечку. Сел, привалился, кинул пилотку на глаза — и утек. Проснулся от толчка или от рева прогреваемого мотора — и опять как новенький, будто и не десять минут прошло, а полночи.

Так и сейчас. Отошел за капонир, сел на плащ-палатку в тень от крыла, надвинул пилотку. В голове еще крутились эшелоны, вертикали. Смыло быстро. Провалился наглухо. Тряхнули за плечо — Кондрат.

— Вставай, летчик. Пожевать успеешь.

Разлепил веки. Солнце сдвинулось на палец, не больше. Обед пришелся кстати. Пшенка с тушенкой, чай, по кусочку сахара. Ел я быстро, механически, а в голове одно и то же. Строй. Эшелон. Тут ходили по старинке, звеном по трое, плотным клином. И ведомые в этом клину больше глядели, как бы не столкнуться, чем как бы не пропустить врага. А нужна пара. Ведущий бьет, ведомый стережет, оба тянут на вертикаль. Не крутятся в горизонтальной карусели, где тупоносый ЛаГГ «мессеру» всегда проиграет. Прадед рассказывал, как поначалу дрались не так. Теряли зря. Переучивались потом, кровью. Я вылизывал миску и вспоминал слово в слово. Только помолчать про это лучше. Салага, без году неделя как с койки, — а туда же, строю учить.

Скажешь лишнее — снова пойдут сплетни. В воздухе покажу. Молча. Взлетели шестеркой. Три пары — так Голубь пробил у Бати, и это уже было не по уставу, а по уму. Впереди звено Кузьмина, за ним мы, чуть выше и сзади, уступом. Ерема шел у Кузьмина ведомым — вата из уха торчала, но фельдшера он все-таки уболтал. Мелькнуло в фонаре конопатое лицо, махнул мне рукой. Я не махнул. Руки заняты. Земля ушла вниз, рассыпалась на квадраты. Дон блеснул слева мутной лентой, вильнул, ушел за крыло. Высоту набирали долго, тяжело. Я держался за Голубем как приклеенный. Чуть сзади, чуть выше — видеть его целиком и не потерять в развороте. Тело слушалось. Не идеально, с той самой чужой поправкой на палец, но про поправку я уже знал и упреждал заранее, головой. «Илы» нагнали над переправой. Тяжелые, горбатые, шли внизу на бреющем, один за другим, и от них к тому берегу, к серому скоплению машин и понтонов, тянулись дымные росчерки эрэсов. Земля там вставала на дыбы. Наше место наверху — стеречь солнце, откуда придет беда.

Беда пришла оттуда, откуда ей и положено.

— «Худые». Сверху справа, — голос Голубя ровный, без нажима. — Четыре. Кузьмин, бери низ, мы верх. Сокол — за мной.

Я задрал голову. Вон они — четыре тонкие черточки вываливались из слепящего солнца, росли на глазах, обрастали крыльями. Шли с превышением, грамотно, как и я бы зашел на их месте. Голубь двинул ручку, машина клюнула, набирая на снижении скорость, и тут же полезла вверх, наперерез. Я за ним. Спину вдавило в бронеспинку, в глазах потемнело от перегрузки, поле зрения сжалось в трубу. Первая пара «мессеров» проскочила мимо — не поймали нас на встречном, промазали, свалились вниз, туда, где кувыркались «илы» и звено Кузьмина. Вторая крутанула на нас. Дальше пошло быстро. Ведущий «худой» полез в лоб — тонкий, стремительный, желтый кок винта. Голубь лобовую не принял, свалил машину вбок и вниз, пропуская, и «мессер» проскочил, не достав. А ведомый его — молодой, азартный — кинулся за Голубем, вцепился в хвост. И вот это уже было мое. Я довернул.