Страница 147 из 167
‐ Врёшь. У тебя оно как лежало, так и лежит. – Она посмотрела на тряпочку, потом на меня. – Ты в эфире орёшь, а горло у тебя одно. Не дури.
С двенадцатого им стало некуда садиться. Площадку внутри кольца немцы потеряли, и груз начали кидать на парашютах. Сбрасывали ночью и в непогоду приблизительно. Из‑за этого контейнеры находили где угодно, включая места, до которых окружённым было далеко. Один упал в километре от нашей полосы у канавы, его приволокли на подводе.
Разбирали всем полком. Внутри был бензин в плоских банках, консервы, галеты, что‑то в тюбиках и упаковка с медикаментами. Спиридоныч взял консервы и унёс, ни с кем не советуясь. Пахомыч отделил парашют, объявив, что шёлк в хозяйстве не пропадёт, и сдержал слово: до весны из этого шёлка вышли подшлемники половине эскадрильи.
‐ Стропы отдельно смотай, – командовал он мотористу. – Стропа хорошая.
Ковригин потребовал составить опись и передать по команде. Опись составили, но парашют в неё не попал. Патрон в тот день утащил у Пахомыча моток строп и уволок его к землянке оружейников на свой склад. Стропу нашли к вечеру, размотанную по всему проходу, Патрон при этом лежал в середине и на людей смотрел с удовлетворением. Пахомыч сматывал её обратно двадцать минут и всё это время объяснял псу, что у того нет ни стыда, ни понимания, что такое тащить нельзя.
Семнадцатого началась метель. Она пошла с вечера шестнадцатого и к утру закрыла всё. Мы не летали ни в тот день, ни на следующий; полоса не просматривалась на треть длины, и стоять на ней было бесполезно. Именно в эту ночь окружённые пошли на прорыв.
Мы узнали обо всём только к вечеру и по кускам: сначала от связистов, потом от Ковригина, потом от шофёра, который ездил в дивизию и вернулся под утро. Вышли не все. Шли колонной и попали под танки на открытом месте у оврагов. Снег был такой, что ни свои, ни чужие ничего не видели дальше десяти шагов.
Восемнадцатого распогодилось, и мы прошли над тем местом. С четырёхсот метров было видно достаточно. Мы прошли один раз, и Батя, ведший в тот вылет группу сам, второго захода делать не стал.
Кондрат за эти три недели похудел заметнее, чем я. Он спал у машины, в яме под чехлом, потому что от подвалов до стоянки было идти двадцать минут по грязи, а поднимали нас в четыре.
‐ Ты не смотри, – сказал он. – Я летом отосплюсь.
Летом он собирался отсыпаться второй год подряд.
К двадцатому всё кончилось. Немцы перестали летать в ту сторону. Работы стало меньше, погода испортилась опять, и полк на несколько дней осел на земле. Пахомыч в один из этих дней объяснял мотористу, почему у соседей вечно чего‑то не хватает.
‐ У них логистика хромает. Это когда подвоз есть, а порядка в нём нет.
Моторист покивал.
Я в тот вечер сидел у печки и считал по своей книжке, сколько за февраль вышло вылетов, и получалось сорок один. Я дважды сбился, потому что в конце месяца записывал уже не каждый день.
Ковригин зашёл ко мне с папкой и потребовал доложить по своей форме: отправил ли я за месяц те два письма, о которых договаривались в ноябре. Я отправил одно. Он записал, поставил число и спросил, почему второе не ушло.
‐ Времени не было.
‐ Его у тебя и в марте не будет.
Он закрыл папку, завязал тесёмки и ушёл. Второе письмо я написал в ту же ночь.