Небесный этюд. Дилогия

Спиридоныч руководил этим как генерал: ходил вдоль борозд, тыкал черпаком в мешки и требовал мелкую отдельно, потому что мелкая пойдёт первой, а крупная долежит. Мешков набралось сорок с чем‑то.

Патрон в тот день был счастлив как никогда. Он бегал по борозде за мышами, хромая и заваливаясь на левый бок, копал передними лапами и ни одной не поймал.

Кино привезли шестнадцатого. Передвижка приехала на своей полуторке с движком, который трещал так, что его отогнали за землянки, и с двумя ящиками лент.

Экран натянули из простыней, сшитых по два полотнища, между вкопанными столбами. Народу набралось человек полтораста: пришли и БАО, и связисты, и половина села. Сидели на снарядных ящиках, на соломе, на чехлах. Мальчишки залезли на крышу землянки, и Пахомыч их оттуда сгонял дважды, а на третий раз плюнул.

Сначала показали киножурнал. Потом пошла картина «Она защищает Родину», уже виденная многими, но это никого не смутило.

Лента рвалась четыре раза. Экран становился белым, движок за землянками продолжал трещать, и в темноте начинался ор – кто требовал механика, кто советовал ему, что делать. Механик, парень лет двадцати с потемневшими от масла руками, склеивал молча и быстро.

Я сидел на ящике между Артёмом и Кондратом и смотрел не столько на экран, сколько по сторонам. Полтораста человек в темноте, лица подсвечены снизу отражённым светом, у кого‑то огонёк папиросы. Женщины из села сидели тесной группой слева и переговаривались. Одна из них в самом тихом месте сказала соседке что‑то про свою невестку, и шикать на неё никто не стал.

В той жизни я ходил в кино обычно один и выходил из зала, уже глядя в телефон. А тут кино смотрели все разом, и половина зала знала друг друга по имени.

Патрон утащил у механика обрывок ленты, тот самый брак, что он отрезал при склейке, и потом двое суток таскал его к землянке оружейников и укладывал рядом с гильзами.

Почта пришла на другой день. Мать всё‑таки связала носки и отправила их ещё в августе, не дожидаясь моего ответа, о чём и сообщала отдельной строкой, с некоторым вызовом. Они были толстые, серые, с двойной пяткой. У реки в октябре они оказались очень кстати, и я об этом ей написал.

Двадцатого Гуреев вышел с бумагой и прочитал вслух, что фронт наш теперь называется Третьим Украинским. Полк отнёсся без восторга. Кузьмин заметил, что теперь всё переписывать. Пахомыч спросил, будет ли из‑за этого задержка с довольствием, и, не дождавшись ответа, сказал, что будет обязательно.

Пётр в тот вечер писал Маше и на полях нарисовал паром и вешки на воде. Он писал ей теперь коротко и часто, а рисовал всё лучше.

Клава в те дни воевала с сыростью. С реки наползал туман, к утру всё было мокрое, и патроны в лентах покрывались налётом. Она завела порядок: на ночь ленты снимать, протирать и держать в ящиках в землянке, а не в машине.

‐ Меченый, ты вчера ленту оставил.

‐ Так дождь был, я думал, под чехлом высохнет.

‐ Он под чехлом как раз и не сохнет. – Она отвинтила крышку, показала мне зелёный налёт на гильзе и вытерла его тряпкой у меня на глазах. – Хочешь, чтоб у тебя над рекой подача встала?

Повторять ей не пришлось.

Лапшин сел на плацдарме девятнадцатого. Ему разбили управление, и он дотянул через реку на левом развороте, потому что вправо машина не шла, и сел на пятачке между воронками у самого обрыва.

Вернулся он через двое суток ночью на пароме, а потом на попутной. Пришёл в чужой шинели, серый лицом, и первым делом попросил есть. Про эти двое суток он рассказал немного и неохотно. Что плацдарм – три километра в глубину и простреливается насквозь, что немец кладёт по нему методично. Что он просидел в щели с пехотой, ему выдали лопату, и он ею работал. Что вылезали только ночью.

‐ Мы летаем сорок минут и домой, – он смотрел в кружку. – А они там сидят. И им до вечера ещё далеко.

Кузьмин ничего ему не сказал, только подвинул поближе хлеб.

С двадцать третьего немец над рекой закружил всерьёз. За три дня мы отходили по четыре вылета, и это были дни, когда небо над переправой ни минуты не пустовало.

Двадцать пятого нас подняли в третий раз уже в четвёртом часу пополудни. К парому шли «юнкерсы», восемнадцать штук в двух группах, и прикрытия у них было столько, сколько я давно не видел.

Мы связали верхних, а Голубь с Мезенцевым и Пётр свалились на первую группу. Внизу горело уже что‑то на воде – паром или буксир, и дым тянуло по реке длинной полосой.

Первая группа отбомбилась беспорядочно и полезла на разворот. Пётр достал ведущего второго звена и потом ещё минуты полторы висел у него на хвосте, хотя тот уже валился. Гаврилов в эфире дважды напомнил ему про высоту, а на третий просто ушёл вперёд и подрезал ему угол, и Пётр отвернул.

Мне достался «мессер», который подбирался к Артёму сверху, и мы с ним минут шесть ходили по кругу, теряя высоту виток за витком. Он был неплох. Я вспотел так, что щипало глаза, кряхтел на перегрузке, чтоб не поплыло в глазах, и на седьмом или восьмом витке он не выдержал: рванул вверх и ушёл на свою сторону. Не догнал его, потому что у меня к тому времени тянуло из‑под капота дымком, и я решил не искушать судьбу.

Дымок оказался ерундой – прогорела прокладка. Но домой я шёл, всё время косясь на приборы.

За переправу в тот день заплатили двое: не вернулся лётчик из третьей и погиб на пароме кто‑то из понтонёров. Я слышал, что убило командира отделения, того самого, с обмотанной ладонью, или нет, спрашивать не стал.

Днепропетровск взяли двадцать пятого. Мы узнали об этом вечером из дивизии, и Гуреев прочитал сводку у кухни при полном сборе.

Салюта не слушали: приёмник у связистов накрылся ещё третьего дня, а ходить за четыре километра к соседям желающих не нашлось. Я лёг в девять и заснул мгновенно.

Двадцать шестого с утра над рекой стоял туман, и вылетов не было до одиннадцати. Кондрат к тому времени, наконец, добрался до звёзд. Двадцать третью, ту, что осталась с Донбасса, он так и не нарисовал, а потом стало не до того. Теперь он развёл гуще, чем обычно, обмыл борт бензином, дал просохнуть и вывел обе, двадцать третью и двадцать четвёртую.

‐ Ровно вышло, командир. Посмотри‑ка с этой стороны.

Звёзды и правда легли ровно, и краска на них была темнее, чем на прошлых.