Небесный этюд. Дилогия

Артём подошёл слева, ближе, чем положено, и я увидел его лицо. Он показал рукой на нос моей машины, потом вниз, потом отошёл вперёд и вправо – тот самый сигнал, что мы согласовали в мае с бомбардировщиками Бирюкова и с тех пор ни разу не применили.

Домой мы шли двадцать восемь минут. Тысяча четыреста оборотов, больше двигатель не выдерживал: на пятнадцати сотнях начиналась такая тряска, что немели пальцы и в глазах двоилось. Высота была шестьсот, потом пятьсот. Я держал ручку двумя руками и считал про себя, сколько ещё до поля.

Артём шёл справа сзади, чуть выше. Раза три он выходил вперёд и снова становился на место, проверял, вижу ли я его.

Полосу я поймал с прямой, без круга. Заходил длинно и низко, потому что добавлять обороты на выравнивании боялся – думал, оторвёт мотор с рамы. Сел жёстко, с козлом, и всё это время меня трясло вместе с машиной.

Кондрат вскочил на плоскость, когда едва я остановился. Замки я расстегнуть не смог: пальцы не гнулись и ходили сами по себе. Он отстегнул их сам, вытащил меня за плечи и поставил на крыло.

‐ Ты руками не маши, командир. Постой так.

Я постоял. Полминуты в ушах гудело, и земля была, казалось, смещалась в сторону. Лопасть срезало на треть – не отломило, а смяло и вывернуло. В левой консоли Кондрат насчитал одиннадцать пробоин, две в лонжероне. Заболотный приехал на подводе, обошёл машину и заговорил сам с собой.

‐ Мотор на раме держался? Верно. А мог не удержаться, и тогда мы бы с вами разговаривали в другом месте. – Он полез под плоскость и оттуда добавил: – Винта у меня нет. Ни одного. Заявку подал ещё в сентябре.

Артём сел в двух минутах после меня, зарулил и пришёл пешком. Пробоин у него не было ни одной. Он постоял, посмотрел на лопасть, потрогал смятый край пальцем и вдруг стал объяснять, что подошёл слишком близко и мог сам задеть меня по хвосту.

Вечером у кухни он рассказывал это уже всем нашим, как чуть не рубанул меня винтом. Кузьмин слушал, помешивая в кружке.

‐ Ты не про это рассказывай. Ты скажи, сколько до него было, когда ты палить начал.

‐ Не знаю. Метров сто наверное.

‐ Явно меньше, – Кузьмин допил и пошёл к себе.

Голубь подошёл позже, когда почти все разошлись. Он не хвалил никого никогда, за весь год я слышал от него подобное раза полтора от силы.

‐ Правильно вышел. – Он постоял ещё немного и добавил: – Второй раз так близко не подходи, не сумеешь вывернуть.

Артём кивнул и потом полчаса сидел, выпрямив спину. Я в тот вечер так и не нашёл, что ему сказать. Утром отдал свой шлемофон, тот, что помягче, с разношенными наушниками, а себе взял его – новый и тугой. Объяснил, что у меня уши мёрзнут. На улице стояло плюс двенадцать.

Винт нам обещали в дивизии и велели приехать самим. Поехали седьмого: Кондрат, Пахомыч, шофёр и я. Ехать было сорок километров вдоль реки, и половину пути дорога была раскисшая, разбитая гусеницами до вязкой каши. На третьем километре мы сели. Полуторка зарылась задними колесами по ступицу и мотала вхолостую. Толкали, подкладывали ветки, снова толкали. Потом шофёр обошёл машину, посвинчивал колпачки с задних скатов и стравил гвоздиком воздух на глаз.

‐ Ты что творишь? – Пахомыч влез между ним и колесом. – Резину порвёшь.

‐ Не порву. Сядет пониже, след пойдёт шире. У нас так под Изюмом всю осень ездили. Только на твёрдое выйдем – подкачать надо, а то разует.

Машина пошла. Не сказать, что бодро, но пошла и до более твёрдого грунта дотянула сама. Обратно тем же способом прошли ещё два таких места. Пахомыч всю дорогу молчал, а вечером объяснял мотористам, что скаты приспускать – дело известное и что он это знал ещё на автобазе.

К реке мы вышли у самой переправы, потому что склад стоял там же, в балке. И вот тут я увидел с земли то, на что смотрел сверху уже неделю.

Берег был изрыт так, что живого места не осталось. Воронки, между ними колеи, разбитая повозка, дохлая лошадь под брезентом, и всё это в песке, перемешанном с гарью. Понтоны стояли не на воде, а под берегом, в вырытых нишах, укрытые сетями и лозой. Наплавной мост, оказалось, они наводят с темнотой за два часа, а перед рассветом разводят и растаскивают, и днём будто никто реку и не переходил.

Мост, впрочем, у них был и постоянный. Только я его не нашел сразу.

‐ Так ты его и не увидишь. – Сапёр был немолодой, с обмотанной тряпкой ладонью. Он сидел на бревне и сращивал трос, зажав его коленями. – Он под водой идёт. Настил сантиметров на двадцать ниже уреза. Едешь – колесо до половины в воде.

Я переспросил, серьёзно ли. Он объяснил, что сваи били по всей нитке, куст через пять метров, поверху пустили прогоны и настил, а по краям натыкали вешки. Шофёр идёт по вешкам, потому что настила под водой не разглядеть, и первую машину он вёл сам, желающих не было.

Ниже по течению, в двух километрах, у них была ещё и ложная переправа: брёвна на проволоке, макеты понтонов из горбыля, старая полуторка без мотора на берегу, а рядом натоптано и накатано специально. Её бомбили регулярно, и сапёр это аккуратно подсчитывал.

‐ Восемнадцать раз. Один раз даже попали.

Кондрат по дороге назад молчал полдороги, а потом сказал, что вот это и есть работа, а не то, что некоторые. Винт на складе нам не дали. Он там был и позавчера ушёл в соседний полк, у которого машина стояла с четырнадцатого числа. Кладовщик показал нам пустой стеллаж и сказал, что мы третьи по списку. Дали обещание и бумагу.

Без машины я, впрочем, не сидел. Лётчиков в полку было больше, чем исправных машин, и Батя давно развёл вылеты по часам, так что за эти дни я отлетал три раза на чужих, и неудобно на них было всё: педали, обзор, натяг ремней, даже запах в кабине был неправильный.

Дегтярёв из третьей эскадрильи не вернулся девятого. Его сбили над правым берегом, парашюта никто не видел, и машину искать было негде.

Пока моя стояла без винта, Кондрат добрался до фонаря. Левую створку с той белой звездочкой с Барвенкова он снял и поставил другую, выменянную у соседей за две свечи и банку тавота. Плекс был мутноватый, зато целый, и в первом же вылете я поймал себя на том, что смотрю поверху по привычке.

Бедро в те дни тянуло с утра до вечера. С реки шла сырость, ночью в землянке было жарко, а к четырём утра всё выстывало, и первые шаги от нар я делал потихоньку чуть боком. К обеду расхаживался.

Картошку копали двенадцатого всем полком, кто был свободен. Поле стояло за селом, немцами не убранное – они откатились в конце сентября и до картошки уже не добрались, а бабы своими силами бы не справились, так что предложили нам за работу половину.