Небесный этюд. Дилогия

Глава 12

От воскресного ливня к шестому не осталось и следа. По полосе в начале разбега нарезала круги водовозка, чтоб хоть как‑то прибить пыль.

Батя поставил задачу у крыла крайней машины: прикрытие войск южнее Яковлева. Восьмёрка, ведёт Голубь. Ведомого ему так и не дали. Он ходил третьим, пристраиваясь то к Петру, то к нам, и на предложение взять кого‑нибудь из пополнения ответил, что пока побудет один.

‐ Не пойдет, – Батя даже не обернулся. – Сегодня посмотришь, завтра возьмёшь.

Артёма я пустил вперёд в первом же вылете. Не потому что выбрал подходящий момент, а потому что спокойных дней с пятого числа явно не предвиделось. А ждать идеального удобного случая пришлось бы до осени.

‐ Второй, идёшь первым. Я сзади и выше. Стреляй с двух сотен, не ближе.

Он ответил дважды нажатой кнопкой.

«Тополь» вывел нас на девятку «лаптёжников» ещё на подходе с превышением и от солнца – в то утро нам вообще везло с солнцем. Артём свалился на них сверху и сзади, как я его гонял всю весну, и нацелился на замыкающего. Я держался метрах в трёхстах позади и правее. Первый раз за много месяцев мне было по‑настоящему нечем себя занять, кроме как крутить головой.

Он ударил коротко и точно. У «юнкерса» вспыхнуло под правой плоскостью, он вывалился из строя и полетел вниз с разворотом. Артём отвернул через низ, стал разгоняться и ушёл у меня из‑под крыла туда, где я его уже не прикрывал.

Пара противников нарисовалась ожидаемо сверху. Ведущий уже доворачивал, когда я перевёл на него нос и дал длинную, неровную очередь через полнеба. Попал я или нет – не знаю. Он вздрогнул, шарахнулся вверх, второй ушёл за ним, и на этом всё кончилось.

‐ Второй, скорость.

‐ Есть скорость!

Домой он шёл, задрав нос, я это понял даже сзади. На земле вылез, снял шлемофон и посмотрел на меня так, будто ждал, что я сейчас начну.

‐ Отвернул ты куда?

‐ Вниз, товарищ лейтенант.

‐ И подо мной прошёл, я на тебя чуть не сел. В следующий раз двигай через верх и в мою сторону.

Кондрат в это время уже стоял у соседнего капонира и объяснял Артёмову мотористу, парнишке из последнего призыва, что краску надо разводить по‑другому и что звезду лучше класть в два слоя, иначе через неделю от неё останется лишь ржавая тень.

Седьмого и восьмого все шло по той же схеме, только чаще, по четыре вылета. К обеду в глазах плыло, и я перестал считать, сколько раз мы отбивали одну и ту же дорогу. Немец лез на Обоянское шоссе, и нас держали над ним с рассвета.

Восьмого мы потеряли двоих из третьей эскадрильи. Одного я знал по голосу в эфире – тот всегда начинал доклад с «ну», будто раздумывал, что дальше сказать. К вечеру Заболотный объявил, что исправных четырнадцать и что если завтра не пригонят, то послезавтра он начнёт собирать одну из двух.

Пригнали девятого: четыре Ла‑5Ф и шесть лётчиков. Голубь взял себе Мезенцева – долговязого, с обгоревшей на солнце шеей, увёл его к капониру и до темноты чертил ему что‑то прутиком по земле. Кузьмин, проходя мимо, задержался, посмотрел и пошёл дальше.

И как раз девятого мне пришла в голову идея насчет воды. Это случилось, когда меня второй раз за неделю чуть не вывернуло после первой же кружки. Возили воду из деревенского колодца, к полудню она в бачке нагревалась и отдавала железом. Пили все очень много, литра по три‑четыре, потому что жара стояла за тридцать, а в кабине и того больше. Спиридоныч воду подсаливал – так было уже заведено. Так поили кочегаров, работников на литейке, откуда он был родом, и щепоть на ведро он бросал не задумываясь. Помогало через раз. Меня к четвёртому вылету всё равно мутило, в голове звенело, а ногу сводило в самый неподходящий момент. Вот я и подошел к повару.

‐ Спиридоныч, ты сахару туда сыпь.

‐ Куда?

‐ Да в бачок с водой. Ложку на ведро в добавок к соли.

Он поставил черпак и посмотрел на меня как будто я заговорил на другом языке.

‐ Солёное с сладким предлагаешь мешать, так?

‐ Ага.

‐ Ты сколько сегодня летал?

‐ Три раза.

‐ Оно и видно.

Он отвернулся, а я не мог объяснить. Почему соль без сахара усваивается вполовину хуже. Я и сам не знал точного механизма. Поэтому налил себе кружку, бросил соли на глаз и ложку сахара из его же мешочка, размешал пальцем и выпил при нём, не поморщившись, хотя это было непросто. Спиридоныч следил за мной, как за человеком, который на спор ест мыло.

Через полчаса меня уже не мутило, о чём я ему доложил. Через два дня тоже все было отлично. Он подумал сутки, поговорил с Клавой, потом ещё сутки молчал, а на третий день выставил у капониров отдельный бачок и вывел на нём мелом «летчикам». Сахар туда шёл из его личного мешочка, и об этом он напоминал каждому, кто подходил. Пахомыч, разумеется, вспомнил, что на автобазе у них шофёрам летом давали то же самое, только не с сахаром, а с квасом, и что от кваса вообще‑то было бы еще лучше.

Хуже всех повёл себя меринок. Сладкое он учуял на второй день, повадился к бачку и лизал доску, на которую попадали капли. Спиридоныч в конце концов перевесил бачок повыше и полдня ходил косился на меринка.

Десятого нас подняли на разведчика, но поздно, его не догнали: к пяти тысячам он был уже недосягаем. Артём потом полчаса вздыхал в эфир, забывая отпускать кнопку.

Лапшин с пятого числа ходил чернее тучи: не выстрелил ни разу, потому что Кузьмин держал его в такой узде, что тот и головы не смел повернуть без разрешения. Десятого вечером я услышал у кухни обрывок разговора. «А я тогда для чего?» и ответ, что для того, чтоб ведущий был жив, а настреляться он ещё успеет.

В те же дни у Пахомыча пропали веники. Он привёз их с Кубани в мешке. Бани на новом месте не было и пока не предвиделось. Веники висели под навесом, и раз в неделю он их перебирал. Девятого насчитал двадцать четыре вместо тридцати.

Нашлось всё у мотористов: обломанным дубовым веником удобно было выметать из‑под чехлов то, что обычной метелкой не получалось. Пахомыч постоял над обломками, сказал про этих ребят пару крепких слов и унёс остальные к себе. И с тех пор спал прямо под ними.

Гринька из Дубровки к тому времени прижился на поле окончательно. Мать его гоняла домой, он возвращался. Таскал воду, подавал ветошь, бегал за папиросами, а Пахомыч пристроил его к макетам на логу. За неделю он загорел до черноты и обзавёлся немецкой пряжкой, которую носил на верёвке и никому не давал в руки.