Небесный этюд. Дилогия

‐ Вперёд когда пустишь?

Я посмотрел туда, где под сетью стояла машина Голубя, и на ней уже сидел моторист.

‐ При случае пущу.

‐ Ты вроде все понимаешь, а все равно медлишь. Хватит. – Батя постучал костяшкой по обшивке. – Завтра.

Кондрат к пятому вылету намочил тряпку и подсунул её мне под шлемофон, не спрашивая, и в тот день она высыхала раньше, чем я отрывался от земли. Гимнастёрка к вечеру пропиталась потом, и на лопатках были белые разводы.

Пятый вылет был перед закатом и оказался пустым. Нас подняли встречать своих «илов», возвращавшихся с юга. Мы взяли их на середине пути и довели до поля, никто нам не помешал. Небо к вечеру опустело. Внизу от каждого куста лежала длинная тень, дороги были в пыли, по ним то и дело шли на запад. Садились в сумерках. Я зарулил, снял перчатки и не смог удержать флягу – не то чтобы руки тряслись, просто пальцы не слушались.

Итог за день Батя объявил у крыла крайней машины, при одном фонаре, и на этот раз без блокнота.

‐ Утром было двадцать девять. Сейчас двадцать пять. Не вернулись трое: Плужников, из третьей – Савельев и Тарасов. Ещё одна лежит на брюхе под Скородным, лётчик цел, машину может и вытащим. Исправных на утро инженер обещает восемнадцать. Вылетов за день на полк шестьдесят три.

Он помолчал.

‐ Завтра то же самое. Только раньше.

Ночью механики работали при лампах под сетями. Заболотный ходил со своим списком и переставлял очерёдность, с ним не спорили. У двух машин меняли плоскости, у одной – весь хвост. Кондрат вытащил из воздухозаборника тряпку и показал её мне, как обычно, но в этот раз пыли в ней было столько, что она стояла колом.

‐ Командир, ты бы поел да лёг.

Я поел. Съел свою порцию и добавку, и ещё полкотелка каши, оставшейся от третьей эскадрильи, и Спиридоныч смотрел на это с одобрением. Артём подсел ко мне на бревно у землянки. У него после дневных вылетов остался на скуле красный отпечаток от маски, и он его то и дело тёр.

‐ Товарищ лейтенант. А долго так будет?

Про то, что мы выстоим, я знал твёрдо. Но как все будет продвигаться, кто знает? Память подсказала, что переломный момент будет двенадцатого у Прохоровки. Но это ничего не решало здесь и сейчас.

‐ Долго.

‐ А зимой оно как было? Так же?

‐ Ага, а еще прохладно. – Я покосился на него с усмешкой.

Он засмеялся, и это был первый смех, который я услышал за сутки. Потом он вытащил из кармана свою пластинку из плекса и стал доводить край надфилем при свете фонаря. Кружок был уже гладкий, и звёздочка с обратной стороны залита краской, а он всё равно её вертел и проверял.

‐ Кому хоть?

‐ Потом скажу. – отмахнулся он.

Гуреев обошёл всех перед сном с почтой, которую привезли ещё утром и до которой ни у кого не дошли руки. Мне ничего не было. Фамилии он начал было выкликать дважды, но на втором в темноте на него шикнули, потому что половина уже спала.

Я лёг в первом часу, не разуваясь, и отрубился в ту же секунду.