Страница 116 из 167
У меня как‑то спросили, могу ли наизусть что‑нибудь рассказать. Я честно попробовал вспомнить хоть что‑нибудь целиком и обнаружил, что не помню ни одного стихотворения до конца, кроме школьного, про дуб у лукоморья, да и там путался в середине.
Воду возили из деревенского колодца, к полудню она в бачке становилась тёплой и отдавала железом. Я намочил портянку, обмотал ею флягу и повесил на колу в тени. Через час фляга была практически холодная. А к вечеру я её уже не нашел, видно кто‑то унёс. Потом многие стали делать так же, а Пахомыч пытался припомнить, где такое уже видел. Второго июля Батя собрал всех и объявил, что с завтрашнего дня полк в готовности номер два от рассвета и до темноты, дежурное звено – в номер один. Отлучаться с поля запрещено всем. На вопрос, что случилось, он не ответил.
Третьего Кузьмину наконец дали ведомого – сержанта Лапшина из последнего пополнения, тихого и очень старательного. Кузьмин увёл его к капонирам и до темноты чертил перед ним схемы прутиком по земле. Вечером Пахомыч, проходя мимо, придержал меня за рукав и махнул в ту сторону головой, мол, слушай. Кузьмин мурлыкал себе под нос, не разжимая губ.
Четвёртого было воскресенье, и день вышел очень длинный. С утра стояла духота, лётчики валялись в тени под сетями и резались в домино. Патрон перетаскал за день гильз больше обычного и сложил у землянки оружейников горкой; к вечеру её кто‑то разворошил сапогом, и он собирал заново.
После обеда с запада стало погромыхивать. Далеко, ровно, без грозовых пауз. Все делали вид, что не слышат. Дежурное звено просидело в кабинах два часа и никуда не пошло.
Часов в шесть нагрянули тучи с юго‑запада, и полчаса лило так, что от капониров до землянок бежали по щиколотку в воде. Потом начало парить. Заболотный походил по полосе, пощупал грунт и доложил Бате, что к утру будет нормально.
К ночи пошёл слух. Сначала его принесли из БАО, потом подтвердили из штаба уже с подробностями: будто на передке взяли сапёра, который снимал свои же мины, и будто он всё сказал. И точное время, и что артподготовка у них назначена на ночь. С этого момента пошли разговоры о чем угодно, только не о последних вестях. Гаврилов рассказывал, как они с братом воровали яблоки и как их гоняла собака по кличке Найда. Аркаша сидел с гармошкой на коленях, но не играл, просто смотрел на нее, время от времени тяжко вздыхая. Батя прошёл вдоль стоянки часов в десять, когда стемнело, и велел спать. Легли одетыми.
В половине одиннадцатого на западе ударило. Все, кто был в землянке, вышли и стояли босиком в мокрой траве. Било минут двадцать, потом кончилось. Я потом лежал на нарах и слушал, как в накате возятся мыши. Всё уже просчитал: сколько нас, сколько машин, кто с кем идёт и что я делаю первые пять секунд после взлёта. Потом стал думать, что где‑то на западе, километрах в сорока, тоже лежат и не спят.
Началось в третьем часу, и не оттуда, откуда я ждал. Ударили наши. Стена звука поднялась с запада и с северо‑запада разом. Мы стояли у землянок, задрав головы. Низ неба над рожью моргал и дрожал от желтых вспышек.
Кондрат стоял рядом в одной нательной рубахе.
‐ Наши, – он послушал ещё. – Наши, командир. Ишь как дают.
Стояли долго. Потом стало стихать, и в паузе, на грани слышимости, донесся ответный огонь.
Батя вышел из штабной землянки уже в шлемофоне.
‐ От машин не расходиться. Завтракать сейчас.
Спиридоныч грел кашу при одном фонаре и стучал черпаком по краю котла тише обычного. Ели молча и быстро. Небо на востоке было ещё темное, но уже с серой полосой понизу.
Артём подсел ко мне со своим котелком и зевнул так, что у него хрустнуло в челюсти.
‐ Товарищ лейтенант, а сегодня какое? Я вчера письмо начал, а число не поставил?
‐ Пятое, – я поставил котелок на землю. – Пятое июля.