Страница 92 из 171
Глава 34. Дорнесс
* Сабин *
Очень хотелось есть.
Меня не кормили по пути к источнику больше суток, а сейчас прошло еще несколько часов. И если раньше эта мысль отходила на второй план из-за страха перед похитителями и тем, что они могут сделать, то теперь она почти поглотила меня.
Разодранные бока немного болели, платье зияло дырами на плече и колене, и вид мой был откровенно жалким. Удалившись на достаточное, с моей точки зрения, расстояние и убедившись, что вокруг непролазный лес, я позволила себе полностью раздеться, потому что нужно было высушить платье и нижнюю рубашку.
Холод пробирал до костей, хотя совсем недавно я думала, что на улице было тепло. Ожидая, пока мокрое платье высохнет на резком ветру и слабом солнце, я села под огромным деревом, обнимая колени, и буквально молилась, чтобы никто меня не нашел.
Конечно, большая часть людей не насильники и не убийцы, они не тронут меня… Но рисковать не хотелось.
Невозможность вытереться чем-то холодным расстраивала почему-то почти до слез. Каждая минута длилась как часы, меня трясло, но это лучше, чем заболеть потом или не дать платью полностью высохнуть.
Пока я ждала свой наряд, потихоньку начало темнеть. В Альмерэ мы давно двигались к зиме, и дни становились короче.
Эйфория от моего побега утихла, и вся глубина навалившихся проблем стала осязаема в полной мере. Я была глубоко на территории Дорнесса, совершенно не зная пути назад. У меня были с собой деньги — кошель, вшитый в платье, потому что драгоценные монеты от сэра Гектора я берегла как зеницу ока.
Что мне делать?!
Первую ночь в Дорнессе я провела в том же лесу, уйдя подальше от реки в противоположном направлении. И именно эта ночь доказала мне, что долго я так не протяну. Несмотря на то, что одежда просохла, я продрогла так, что едва могла встать, лёжа на сырой земле. В какой-то момент ночью я поднялась и в отчаянии нарвала кустарника, расцарапав все руки, в надежде, что лежать на ветках будет хоть немного теплее. Это помогло, совсем чуть-чуть.
К утру в лесу не потеплело. Свет просачивался сквозь густые кроны медленно, не разгонял темноту — лишь разбавлял её сероватой дымкой. Воздух был сырой и холодный, он пах прелой листвой и мокрым мхом. Каждое движение поднимало тяжёлый дух гнили и старой хвои.
Под ногами всё пружинило. Толстый слой мха, прошлогодних листьев и слежавшихся веток хлюпал от влаги. Иногда нога проваливалась глубже, и ледяная вода проступала сквозь подстилку. Сапоги было не спасти, они окончательно размокли, и временами мне даже казалось, что лучше идти босиком. Я знала, что от постоянной сырости ступни могут так распухнуть и загнить, что человек теряет способность ходить. Такое случилось с нашим соседом, но, слава Тиалли, несколько дней в тепле привели его в форму.
Голод казался почти невыносимым. Я набрала знакомых ягод и вылизала листья, полные росы, но понимала, что долго на таком подножном корму не выдержу.
***
Когда вдали показалось поселение, я готова была вскрикнуть от радости — хотя ещё вчера бежала прочь от любой деревни. Однако, подойдя ближе, я замерла в нерешительности. Одежда местных сильно отличалась от той, что мы носили в Альмерэ, на людях было по несколько слоёв одежды с цветными расписными кафтанами поверх рубах, широкие пояса, а иногда даже юбки поверх узких штанов, причём вне зависимости от пола. На широких опоясывающих ремнях висели многочисленные мешочки, инструменты, ремешки с амулетами и верёвки.
И я отличалась от них как день от ночи. В своём тёмном плотном платье, практичном, но выглядящем здесь совершенно чужеродным. Теперь оно истрепалось, порвалось, и весь мой вид вопил о том, что я уже много дней не ночевала под крышей.
Если я подойду к любому торговцу с золотыми монетами…
Я выросла в деревне и прекрасно знала, что здесь наверняка все друг друга знают. Такую оборванку, как я, готовы облапошить в любой момент, а из-за моего странного вида могут и побить толпой. Хотя обычно подобное случалось с мужчинами…
О том, что могло произойти с одинокой женщиной, я даже думать не хотела.
Поэтому я продолжала наблюдать за жителями и за дорогой, ведущей из деревни — издалека, из казавшегося безопасным леса. Женщины громко переговаривались, таская вёдра к колодцу, останавливались и подолгу что-то обсуждали. Между домами носились дети. Мужчины в основном уходили в поля — всё было точно так же, как в моей деревне. За одним исключением — их языка я не понимала совсем.
Я была настолько ослаблена, что не смогла бы сотворить сейчас никакую иллюзию, даже если бы очень захотела, и это пугало меня. В отличие от магии, которой я делюсь с остальными, моя собственная восстанавливалась только вместе с телом — для этого требовались еда, покой и время.
Ошейник… Проклятый ошейник, дурацкое украшение!
Он всё ещё оставался на моей шее, и любой сразу поймёт, что я каэри, а значит, меня можно выгодно продать. А может, и вовсе сдать в городской бордель — я слышала, что и такое порой случается. Сэр Гектор, например, говорил, что участь сбежавшей каэри очень тяжела…
Ищет ли он меня? Надеюсь. Потому что постоянный удушающий страх не уходил почти никогда.
В деревню я решилась войти только поздно ночью. Продрогшая, голодная — за весь день мне перепало лишь три горсти ягод — без нормального сна и с очень сомнительными перспективами. Люди спали, вокруг стояла иссиня-чёрная ночь, освещаемая только высокой луной.
Деревня состояла из невысоких домов, сложенных из толстых брёвен с крутыми крышами — чтобы легче сходил снег. У многих были чердаки — я видела лестницы, приставленные снаружи, и наверняка там было очень тепло и сухо. У дверей аккуратно лежали поленницы дров, за низкими заборами виднелись небольшие огороды. Всё один в один как в моей деревне.
Идти вот так, прямо по центральной улице, зная, что в любой момент кто-то может выйти и заметить меня в темноте, принять за воришку, нервировало до дрожи, но медлить я больше не могла. И так побьют, и этак, а может случиться что и похуже. Но я хотя бы попробую.