Страница 70 из 75
Их надо задержать, чтобы резервы вводились не по частям. Чтобы Воронеж смог подготовиться к обороне и подход к нему немцев не вызвал панику. Врага там надо встречать твердо и жестко.
Я припомнил уже из после-знания, что сам Гитлер обвинял генерал-фельдмаршала Федора фон Бока в промедлении. Что мол уж очень долго он возится с Воронежем. Надо было брать его быстро и уводить танки на юг. То есть даже в реальной истории советским войскам удалось задержать немцев дольше, чем те планировали при подготовке наступления, и это с учетом развала управления сороковой армии.
А если у меня получится своими действиями выиграть хотя бы… Хотя бы один день!
— Там комдив спрашивал… — Подал голос разведчик, вырывая меня из раздумий. — Петр Федотович, прибыл к тебе его вестовой с пакетами или нет?
— И чего ты сказал? — Хмуро ответил комбат.
— Сказал, не прибыл. Его же тут нет.
— Верно. Ждем пока. Должен к пяти быть. — Перевел усталый взгляд на меня. — Ну что, товарищ Морозов? Ты ситуацию нашу понял? Про север, я тебе еще вчера… — Он хмыкнул недовольно, мотнул головой. Понял, что вчера это сегодня только до сна. — Сказал я тебе, что комдив передал. Пакеты скоро будут и двинешься.
— Есть. — Ответил я. — Сколько могу с собой людей взять?
Комбат смотрел на меня тяжело, бросил взгляд на Потапчика. Тот лежал, дышал тяжело, спал.
— У меня каждый боец на счету. Сам понимаешь.
— Понимаю. — Холодно ответил я. Но, не одному же мне ехать. Так — то конечно можно. Но я что, выходит и чтец и жнец и на дуде? Если мне рацию выдадут, да и за пулеметом кто-то сидеть должен.
Все это я прокручивал в голове, буравил взглядом комбата.
— Мотоцикл — то один…
— Мотоцикл? — Вскинул брови Коршунов.
Комбат хмыкнул, кратко рассказал что тут в отсутствии старлея произошло. Тот после рассказа смотрел на меня с нескрываемым уважением. Мотнул головой.
— Ну ты, политрук, даешь. Разведка, мотоцикл, пленный. Еще и сам. А людям приказал с хутора выводить народ. — Лицо его вытянулось, голова качнулась. — А я-то думал. Ваш брат он только это… Важное дело, политику партии в умы, стойкость повышать нашу. Чтобы боец понимал всю глубину и широту. Чтобы книги верные. Чтобы лозунги четкие и песни. — Старлей сбился. — В общем ты понял, я это, говорить не мастак. А оказалось…
Сбивчиво, чудно, но в целом я действительно понял о чем речь. Улыбнулся.
— Понял, товарищ старший лейтенант. Как говорится. Партия сказала надо, комсомол ответил, есть.
Командиры глянули на меня с некоторым удивлением. Видимо фраза в это время еще не прижилась. Но, смысл ее они восприняли хорошо.
— Толково. — Кивнул мне комбат.
Поговорили еще. Еще раз я изучил план местности, карту, маршрут по которому мне следовало двигаться. Сверил со своей, хранящейся в планшетке картой. Накидал карандашом. Подправил, отметил.
Комбат сказал что могу взять любых из своих людей, которые в мотоцикл влезут. На том и решили. Стали ждать вестового из штаба.
И тут я задумался. Все пятеро хорошие, толковые парни. Делом проверенные. Те, кого выбирал Потапчик, более умелые — детдомовский снайпер и крепкий бригадмил. Но их мотивация действовать со мной в одном тандеме поменьше. А вот Бережной и Шишкин. Я их обоих спас. Одного от смерти, второго от трибунала. И, может быть, они навыками менее толковы, зато более верны. Бережной так вообще безоговорочно все делает, очень четко. На него бы я положился в первую очередь.
Ну и Васька. Усталая улыбка коснулась моих губ.
Такого человека подле себя держать всегда хорошо. Он и еду раздобудет и расспросит у всех все, что нужно вызнает. И приказ выполнит. В бою, может и середнячок. Но война это не только бой, и не столько бой. Это еще марши, взаимодействия с людьми и жизнь солдатская. А мне, как политруку, такой и нужен. Чтобы знал что рота, батальон думает, как жизнь солдатская течет и чего бойцам не хватает, чтобы отважнее врагов бить. Какие их чаяния. А мне все это прорабатывать надо. Это сейчас время геройствовать да стрелять, но словом, порой, можно сделать тоже очень многое.
Вот и думай…
В таких размышлениях я малость задремал. Пока тишина, дозорные у реки сидят, следят, наблюдают за тем, что там творится. За движениями немцев. Стрельбы нет, значит пока что подготовка к переправе на том берегу идет. И с ней мы нашим батальоном ничего сделать не можем.
Артиллерия да, сможет. Только молчит пока. Почему? Тут не моего ума дело.
Клевал носом и все глубже в сон меня клонило. Ожидание вестового и действий томило.
И в этом состоянии начало мне чудится. Словно жизнь чужая перед глазами пошла. Как в кино. Только главный герой картины вроде я, но не совсем я.
Лицо какого-то мужчины, отец видимо, женщина — мать. В груди закололо. Комната, мое место, кровать и стол, на котором часть могу занять для учебы. Учебники, класс, лица, но это все мельком, на ускоренной промотке. Потом четкий долгий кадр, Москва, Красная площадь, красные флаги, люди. Следующий кадр, завод «Серп и Молот», проходная, люди. И пошел фильм, цеха, работа. Лица парней. Друзья? Они улыбаются, смеются, мы куда-то идем. Сыпет снег. Фонарь на улице, я смотрю на него, снежинки летят, метель, красота. Неимоверная красота, но дома ждут и сердце, сердце колотится с тоской по своей комнате и живущим рядом людям.
Больно, слезы наворачиваются. Пауза, темно.
И снова свет. Ярко светит солнце. Улица. Девушка, весна, цветы вокруг. Люди. Первомай? Опять девушка, она смеется, я что-то говорю ей. Мне страшно, очень страшно, что она не разделяет моих чувств. Ведь я… Я люблю! Кадр замирает, камера крутиться вокруг, показывает нас со всех сторон.
Потом словно молния. Грохот в ушах. Злость накатывает волнами.
Выступление Молотова, потом речь Сталина. Голос Левитана. Отец уходит добровольцем. В цехах становится не так людно. Но работы все больше и больше. Десять часов, двенадцать. Надо! Многие ушли. Но на их смену приходят новые — молодежь, почти дети, девушки, женщины. Они стоят у станков. Работа кипит.
Все для фронта, все для победы!
Потом известие о боях под Смоленском. Зубы свело судорогой и снова в сердце. Но на этот раз, как ножом пырнули, да еще и ковырнули глубоко. Похоронка. Мать в слезах. Боль, а за ней злость и пустота.
Военкомат. Собранное, усталое лицо человека в форме. Я нервничаю. Боюсь, что не возьмут, что нельзя мне, слаб здоровьем. Прошу, говорю. Он смотрит на меня, вздыхает.
— Годен!
Училище.