Страница 33 из 75
— Спроси, какова цель наступления? — Проговорил со вздохом начальник штаба.
Да, вопрос логичный, только в текущей ситуации дежурный. Вон Ваську, что мне помогал и капитана тащил сюда контуженного, поймайте и спросите, какова цель любого нашего наступления? Да откуда он знает, но раз надо, то надо.
— Цель наступления?
Немец мялся, глядел по сторонам, бубнил под нос что-то уже вообще не разборчивое. Молился что ли?
— Ну⁈ — Прикрикнул я.
— Нам сказали, что сорок второй будет последним годом войны. Советы падут, Англия, оставшись в одиночестве, сдастся.
То есть то, что США уже вступили в войну эдак полгода назад, ты не в курсе? Это вам там так мозги промывают жестко или избирательная логика? Если за океаном, то их и не существует вовсе.
— А здесь? Задачи дивизии.
— Я… Я…
— Что говорили? Слухи, ну что у тебя ушей нет? — Схватил не сильно его за ухо, тряхнул.
Он не на шутку испугался и заблеял. Такой информации, конечно, доверять нельзя, но а что мы еще хотели от простого бойца.
— Дон… Говорят, что мы должны выйти к Дону.
Я повернулся, перевел.
— Увести. — Подытожил Савелий Иванович. — Смотрите, чтобы не сбежал. В дивизию пошлем, в штаб. Пусть более точно все разбирают.
Бойцы подхватили фрица под руки и повели к двери. Он уперся, выкрикнул.
— Нет! Не убивайте! Скажите им! Скажите! Нет!
— Иди. — Процедил я холодно.
Его выволокли наружу, а начальник штаба вновь вздохнув так тяжело, что казалось все бремя мира лежит на его плечах, заговорил:
— Завтра будет тяжелый день. Очень тяжелый. — Повернулся к радисту, начал диктовать сообщение. — Передавай. По данным, полученным от языка части шестой танковой дивизии и части дивизии Великая Германия, вышли…
За дверью штаба возня с пленным резко усилилась. Он заорал что-то дикое. Удалось разобрать только:
— Нет… нет… Не стреляй!
Потом хлопнул выстрел, затем второй.
Комиссар был ближе к двери чем я, выбежал первым, выхватывая пистолет. Я последовал за ним, но остался в дверном проеме.
— Что здесь происходит⁈ — Взревел он.
Но, все было понятно.
Один из бойцов сидел на земле, мотал головой, смотрел на второго. А тот, который еще в штабе выглядел сильно злым, держал винтовку дулом чуть к земле. Из нее он только что убил пленного. Фриц лежал на боку с простреленной грудью.
— Бежать хотел. — Бледный боец повернулся, уставился на нас. — Бежать, товарищ батальонный… комиссар. — Он очень сильно нервничал, дыхание участилось, руки подрагивали от напряжения.
Я понимал, что красноармеец врет. Голову могу дать на отсечение, парень толкнул своего напарника, чтобы сделать вид, будто это сделала немец. Тот опешил, заорал, но красноармеец пристрелил его без всякой жалости. Пленного.
Понимал ли это Потапчик? Думаю да, он был толковым человеком, въедливым и подмечающим мелочи.
— Красноармеец. Ты понимаешь…
— Да, товарищ батальонный комиссар. Готов понести… — Он сбился, голос его дрожал. — Он, он бежать хотел. Товарищ комиссар.
— Боец. Этот пленник был нужен. И. Он пленный! — Продолжал давить на него Савелий Иванович. — Ты понимаешь, что это трибунал?
— Понимаю, товарищ комиссар. Я… Я кровью искуплю. В первых рядах завтра, в обороне. Я готов. — Говорил сбивчиво, но я понимал, что этот парень все для себя решил. Молодой, двадцати еще нет, это точно. А в глазах не растерянность, нет. Злость еще не угасшая.
— Товарищ… — Начал было я.
— Отставить. — Процедил Потапчик. — Оружие сдать. Стрелка взять под стражу. — Это уже относилось к напарнику стрелка. — Разберемся. Выполнять.
Сидящий на земле и не очень понимающий, что произошло второй красноармеец, поднялся.
— Ты зачем? — Непонимающе проговорил он, пялясь то на немца в луже крови, то на сотоварища своего. — Ты зачем?
— А как! Как иначе! — Юнец дрогнул, уставился на него, перевел взгляд на нас с комиссаром. — Как⁈ У меня сестра… младшая… — Голос его сломался, вот-вот и расплачется.
Я не спеша двинулся к нему, смотрел в глаза.
— Боец, оружие опусти. Здесь все свои. — Шаг, второй. — Показал рукой, ладонью, медленно на землю. — Что с твоей сестрой? Что случилось?
— Что? Товарищ батальонный комиссар знает. Он же сам нам… Сам газеты. — Слезы потекли из глаз стрелка.
Я сделал еще шаг, второй.
— Говори. Что случилось, здесь же все свои?
— Свои! А он! Он! Они же! Они все! Сволочи.
Рука его дрожала, вот-вот и сделает что-то нехорошее, сорвется, пальнет в кого-то. Но я был уже рядом.
— Что с твоей сестрой? — Спросил я участливо, хотя понимал ответ. И от осознания этого на душе горько стало.
— Нет! Не отдам! Убью!
Он резко попытался вскинуть винтовку, но мне удалось достаточно близко подобраться. Рывок, и поднимаемое медленно и неумело оружие я перехватил. Выдал парню знатную оплеуху, от которой он полетел на землю. Оружие выкрутил, не пинал, не бил, просто отобрал.
А он дернулся и сжался, заревел как мальчишка.
Я отдал мосинку второму бойцу. Глаза того навыкате, стоит смотрит ни жив ни мертв. Не понимает что творится.
Сам присел возле стрелка.
— Убили… Сволочи… Убили ее… — Стонал он и ревел. Слезы лились градом, а судорога пробивала тело. — Убили… Ее… — Повторял. — Сестренку мою… Я их всех! Всех!
Сука война.
Злость накатила. К глазам подступили слезы. Такая боль, скорбь, неимоверная жалость и к нему, потерявшему родного человека, и ко всем таким же как он. Но… Но что сделаешь, если такая жизнь. Не мы их звали, они сами пришли. И одолеть, наша задача. Чтобы поток смертей остановился, чтобы дети могли спокойно играть во дворах, ходить в школу. Мы должны победить! Враг будет разбит! Победа будет за нами! И в майский день над их Рейхстагом будет реять наш алый флаг.
Положил руку на плечо бойца. Дал понять, что он не один.
— Я понимаю. — Прошептал. — Я все понимаю. Но… Но есть приказ, устав. Мы на войне.
Он подергивался, дрожал.
Подошел комиссар, уставился на нас, не знал что сказать.
— Сестра у него. — Проговорил я, ощущая гнетущую, давящую в груди боль. — Сестра.
С трудом слезы сдержал. Казалось бы, тертый калач, а чужим горем так наполнился, что сердце закололо.
— Я знаю. — Холодно проговорил Савелий Иванович. — Знаю.