Страница 28 из 139
Что ж, интуиция Майю не подвела, Вран действительно следил за своей подопечной и вовремя заметил, что она задумала спрыгнуть с башни. На самом деле он начал приглядывать за очередной инкарнацией своей любимой Эвы, когда той исполнилось тринадцать, но до сих пор не решался с ней поговорить. Его и самого удивляла такая нерешительность, вернее, приводила в недоумение. Он ведь с нетерпением ждал нового воплощения любимой женщины, но когда она наконец родилась и достаточно повзрослела, чтобы можно было поведать ей правду без страха вызвать когнитивный шок, Вран отчего-то начал оттягивать сакраментальный разговор.
Впрочем, его вполне можно было понять, ведь судьба двух предыдущих инкарнаций Эвы оказалась трагичной. Первую звали Василисой, и она вечно влипала в какие-то стрёмные истории, словно специально старалась усложнить опекавшему её аэру его задачу. Вран даже не пытался возобновить их отношения, просто приглядывал за этой взбалмошной и упрямой девицей, чтобы уберечь от неприятностей, ведь в ней жила душа любимой женщины. На самом деле эту душу он очень долго не мог разглядеть, видимо, оттого, что после случившейся с ними трагедии его собственная душа укрылась от боли в непроницаемом коконе бесстрастия. Ему проще было вообще ничего не чувствовать, чем пытаться залечить эту кровоточащую рану.
Судя по всему, Василиса тоже боялась обнажить свою душу и избегала даже смотреть на своего добровольного защитника. Наверное, если бы у неё так и не хватило решимости выпустить пленницу на волю, то они остались бы просто чужими людьми. Но судьбе было угодно снова свести вместе двух неприкаянных влюблённых и даже даровать им несколько коротких, но счастливых лет совместной жизни. Увы, это вовсе не была спокойная жизнь, потому что Врану пришлось взять на себя роль предводителя мятежа против диктата правящей Пятёрки кланов. Шансов выжить в той войне, которую потом назвали его именем, у мятежника практически не было, но он выжил и даже одержал победу. Ну кто бы мог представить, что именно эта победа обернётся для них с Василисой новой трагедией?
Если бы Пятёрка по-прежнему правила Аэрией и ограничивала доступ аэрам в Игру, то энергетический барьер, разделявший две реальности непреодолимой преградой, не позволил бы кругу Офира запустить программу репатриации зависших в Игре аэрских игроков, и Василиса, которая как раз и была одним из таких игроков, никогда бы не отправилась на экскурсию в свою давно позабытую родину. Собственно, в самой экскурсии не было ничего фатального, проблема заключалась в том, что всем экскурсантам в обязательном порядке восстанавливали память. Мера эта была вынужденной и преследовала цель всего лишь уберечь репатриантов от опасности зависнуть в мире посмертия Аэрии, но для Василисы она оказалась роковой.
Когда Вран предложил своей возлюбленной совершить экскурсию в Аэрию, он даже предположить не мог, на что её толкнул. Конечно, он знал, что в прошлом воплощении она пережила ужасную трагедию, поскольку и сам был участником тех событий, однако отчего-то был уверен, что всё уже позади. Василиса вроде бы успешно справилась со своими страхами и взяла свою жизнь под контроль, но оказалось, что то была лишь видимость. Когда её предыдущая личность сделалась частью настоящего, недобитый ужас выполз из своего убежища и набросился на беззащитное сознание женщины с удвоенной силой, как бы мстя за вынужденный простой.
Дурацкая экскурсия в Аэрию, которой Василиса даже не особо и хотела, отравила жизнь им обоим. Уже через месяц измученная женщина буквально превратилась в собственную тень. Она сделалась замкнутой и снова стала избегать общества любимого мужчины. Страх его потерять оказался сильнее даже желания быть рядом. Вран терпеливо ждал, он верил, что в конце концов Василиса справится со своим глубинным ужасом, ведь однажды ей это уже удалось. Увы, воскресшая при восстановлении памяти личность средневековой ведьмочки Эвы взяла верх над разнеженной в объятьях цивилизации интеллигентки Василисы. И как когда-то отказавшаяся жить без любимого Эва добровольно ушла из жизни, Василиса последовала за своей предшественницей.
Когда Вран узнал, что она попала в автоаварию и погибла, он даже не сразу поверил в то, что это было самоубийство, пока ни обнаружил на своём рабочем столе короткую записку. В ней было всего несколько слов: «Обещай, что не допустишь, чтобы это случилось с нами снова». Вот так. Василиса даже не нашла в себе сил, чтобы проститься по-человечески. Она жаждала забвения, и смерть в Игре была самым простым способом получить желаемое. Несмотря на шок и боль, которые испытал брошенный столь безапелляционным способом аэр, он всё же признал за Василисой право выбора. И выбор этот был однозначным: она отказалась от своей родины навсегда, чтобы спасти их любовь.
Вран до сих пор хранил ту записку, чтобы время от времени напоминать себе, как поклялся исполнить волю любимой женщины. А сделать это было совсем непросто, ведь круг Офира развернул бурную деятельность по возвращению зависших в Игре аэров на родину. Чуть ли ни в каждом крупном городе были организованы специальные пункты выявления потенциальных репатриантов, закамуфлированные под школы духовного развития, и никто не мог гарантировать, что следующая инкарнация Эвы не попадёт в эти сети.
Вран очень тщательно подготовился к возвращению своей возлюбленной, он даже был готов изолировать ребёнка от опасного окружения, вот только одного он никак не ожидал. Того, что его ожидание продлится целых двести лет. Измученная страхом душа любимой женщины просто не желала возвращаться в ставший привычным кошмар тварного бытия. Она предпочитала совсем не жить, чем жить, мучаясь от ужаса снова лишиться любимого мужчины.
Для Врана это стало весьма шокирующим откровением. В отличие от людей, аэры относились к самоубийству без осуждения, но и без трепета. Для них это был просто способ сменить пришедшую в негодность физическую оболочку. Если аэры добровольно уходили на перевоплощение, то вовсе не потому, что не желали жить, а потому, что желали жить лучше. Но для людей смерть была фатальным событием, стиравшим их личность и их память. По большому счёту, текущее воплощение было для конкретной личности единственным, а потому самоубийство было равносильно отказу жить, в принципе.