Развод. Пошла прочь!

Глава 5

К вечеру дом почти пустеет от меня. Не полностью — слишком много вещей, чтобы забрать за один день, но все главное уже в машине и коробках: одежда, документы, техника, украшения, фотографии, книги, мелочи, без которых и правда нельзя. Остается только то, чем я могу пожертвовать без боли. Или почти без боли.

Андрей целый день избегает меня. Пару раз появляется, спрашивает сухо, все ли я забрала, потом снова исчезает. Наверное, считает, что сделал все максимально цивилизованно. Как удобно живется людям, которые называют подлость цивилизованностью, если говорят ее спокойным голосом.

Алина возвращается ближе к шести. С пакетами из бутиков. Легкая, довольная, свежая. На губах блестит новый блеск, на ногтях — идеальный нюдовый маникюр. Она заносит пакеты в прихожую и, увидев нас с Лизой у машины, делает вид, что ничего странного не происходит.

— Ты все успела? — спрашивает она так, будто интересуется погодой.

Лиза резко хлопает багажником.

— А ты все купила? — любезно интересуется она в ответ.

Я едва сдерживаю улыбку.

Алина поджимает губы, но продолжает держать лицо.

— Я просто хочу, чтобы мы разошлись без лишней грязи.

— Поздно, — говорю я. — Грязь уже занесли в дом.

Ее лицо застывает.

— Ты очень озлоблена.

— А ты удивительно самоуверенна для женщины, которая въехала в чужую жизнь через постель.

Лиза издает восхищенный свист.

— Лерка, я бы тебе аплодировала, но руки заняты.

Алина бросает на меня долгий взгляд. И в этом взгляде впервые нет снисходительности. Там раздражение. Настороженность. И совсем чуть-чуть — страх.

Правильно. Бояться полезно.

— Ладно, — холодно говорит она и идет к дому. — Надеюсь, на этом все.

О, нет. Это только начало.

Когда солнце садится ниже, Лиза наконец захлопывает последнюю коробку в багажнике и вытирает ладони о джинсы.

— Так. Я сейчас уеду, разгружу первую партию к себе, возьму еще мешки и, если надо, вернусь.

— Не надо, — качаю головой я. — Дальше я сама.

Она внимательно смотрит на меня.

— Ты уверена, что не сорвешься?

— Сорвусь, — честно отвечаю я. — Но не так, как они ждут.

Лиза улыбается. Потом вдруг становится серьезной и обнимает меня крепко-крепко.

— Ты только потом мне позвони, ладно?

— Позвоню.

— И не передумай в последний момент. После того, что он сделал, ты никому ничего не должна.

Я киваю. Она садится в машину, уезжает, а я остаюсь одна у калитки. На несколько секунд становится тихо. Только птицы в кронах, далекий лай собаки и шорох листвы. Дом за моей спиной кажется настороженным, как будто сам ждет, что я решу.

Я решаю.

Захожу внутрь. На первом этаже темнеет. Из гостиной слышатся приглушенные голоса — Андрей и Алина о чем-то говорят. Потом смеются. Тихо. Интимно. Будто меня уже нет. Будто меня можно вычеркнуть за сутки. Что ж. Пусть. Я иду не к ним.

Сначала — на кухню. Беру блюдо с остатками рыбы, лимонными корками, крошками, жирной кожей, недоеденными хвостами креветок. Потом прихватываю из мусорного ведра пакет с рыбными обрезками, который так и не успела выбросить после недавней готовки. Идеально.

В кладовой под лестницей темно и прохладно. Я включаю свет и смотрю на винную стойку. Тяжелая. Из темного дерева. С латунными креплениями. Андрей называл ее «статусной вещью». Чуть ли не гладил после каждой уборки. Здесь всегда стояли его любимые бутылки, аккуратно разложенные по полкам.

Я опускаюсь на корточки и провожу пальцами по нижней панели. Да. Она снимается. Если знаешь, где нажать. Когда-то мы собирали стойку вместе, и Андрей хвастался, какой там продуманный каркас. Пространство внутри действительно пустое — небольшая полость между слоями дерева, нужная для конструкции.

Сейчас она нужна мне для другого.

Сердце у меня бьется быстро. Не от страха. От возбуждения. От ощущения запретности. От того, что я впервые за долгое время делаю что-то не правильное, а нужное. Я осторожно поддеваю панель ножом для масла, который взяла с кухни. Дерево тихо щелкает. Панель отходит. Внутри пусто.

— Ну здравствуй, — шепчу я.

Пальцы не дрожат.

Я начинаю закладывать внутрь рыбные обрезки. Кожу. Хвосты. Кости. Чуть примятые лимонные корки. Все, что будет медленно, верно, неотвратимо портиться, отдавая дереву запах, от которого невозможно избавиться обычной уборкой.

Сначала вонь почти незаметна. Потом начинает подниматься теплой, жирной волной. Я морщу нос, но продолжаю. Плотнее. Глубже. По всей длине полости. Когда заканчиваю, внутри уже целый маленький могильник. Панель ставлю на место аккуратно. Щелчок. Все выглядит идеально. Ничего не видно. Даже я, если бы не знала, не догадалась бы.

Но мне мало. Я выпрямляюсь и думаю еще секунду. Потом понимаю, что есть в доме вторая вещь, которую Андрей обожает не меньше винной стойки. Напольные часы в кабинете. Старинные, громоздкие, дорогие, купленные на каком-то аукционе. Он носился с ними неделю, как ребенок. Постоянно протирал стекло, настраивал бой, рассказывал гостям, что механизм оригинальный, немецкий, чуть ли не музейный.

А внутри у них большой деревянный корпус. Полый. Я улыбаюсь. Похоже, подарок будет двойным. Подхватываю тарелку и пакет и иду в кабинет.

Часы стоят у стены, массивные, самодовольные, как и их хозяин. Маятник мерно качается за стеклом. Тик-так. Тик-так. Как будто отсчитывает последние минуты чистого воздуха в этом доме. Я открываю нижнюю дверцу. Там грузики, маятник и свободное пространство под ним. Более чем достаточно.

— Ну что, красавцы, — шепчу я. — Пора и вам поучаствовать.

Куски рыбы, жирная кожа, остатки креветок ложатся на деревянное дно почти торжественно. Запах усиливается. Я быстро захлопываю дверцу.

Тик-так.

Тик-так.

Мне хочется смеяться.

Но я сдерживаюсь. Пока.

Шаги в коридоре заставляют меня резко выпрямиться. Андрей. Я хватаю со стола первую попавшуюся папку и делаю вид, что перебираю документы. Он заходит в кабинет и останавливается в дверях.

— Ты еще здесь?

— Проверяю, не осталось ли чего-то моего, — отвечаю спокойно.

Он кивает. Смотрит на меня внимательнее.

— Тебе помочь?

Я поднимаю на него глаза.

— Серьезно? Сейчас? После всего?

Он чуть морщится.

— Я пытаюсь нормально закончить этот разговор.

— А я пытаюсь нормально закончить брак, в котором меня предавали полгода.

Молчание. А потом он вдруг делает шаг ближе.

— Лера, — говорит тише. — Не нужно все сводить к ненависти.