Развод. Пошла прочь!

Глава 4

К полудню дом начинает меня выталкивать. Не Андрей. Не Алина. Само пространство. Каждая стена, каждый угол, каждая вещь здесь хранит слишком много памяти. И память не спрашивает, хочу я ее или нет.

Вот лестница, на которой Андрей однажды поймал меня на руки, когда я оступилась на каблуках после новогоднего корпоратива.

Вот подоконник в кухне, где мы ставили чашки с глинтвейном под первый снег.

Вот крючок в ванной, который он перевесил на пять сантиметров ниже, потому что я не дотягивалась и ворчала.

Вот дверца в гардеробной, которую мы поцарапали, когда заносили шкаф и потом смеялись полчаса.

Все это теперь отравлено.

Самое страшное, что память не исчезает сразу, когда человек оказывается подлецом. Она еще какое-то время продолжает защищать его в твоей голове. Подсовывает добрые жесты, улыбки, ночные разговоры, обещания. Словно говорит: «Но ведь было же хорошее. Было». Было. И от этого только больнее.

Лиза, кажется, чувствует, когда мне становится совсем худо. Она без конца чем-то меня занимает: то просит подержать коробку, то найти скотч, то проверить, не осталось ли в ванной моих банок. Ее голос как канат — держит меня на поверхности.

В какой-то момент Андрей исчезает в кабинете, Алина уезжает куда-то — видимо, по своим очень важным делам новой хозяйки дома — и мы остаемся почти одни.

— Так, — говорит Лиза, усаживаясь на кухонный стул и вытирая лоб ладонью. — Перерыв. Мне нужен сахар, иначе я убью кого-нибудь без сил.

Я открываю холодильник. И замираю. Там стоят банки с красной икрой, вакуумные упаковки копченой рыбы, дорогие сыры, две бутылки белого вина и большой контейнер с креветками. Все это я покупала на прошлой неделе к годовщине. Восьми лет брака.

Мы должны были отметить дома. Я хотела сделать закуски, заказать устрицы, приготовить ризотто с морепродуктами, а вечером открыть то самое вино, которое привезли друзья из Италии.

Смешно. Вот и отметили.

— Что там? — спрашивает Лиза.

Я молча отступаю в сторону. Она заглядывает в холодильник и присвистывает.

— Ого. Богато живут изменщики.

Я смотрю на полки и чувствую, как во мне медленно, очень медленно что-то меняется. Боль отступает на шаг, уступая место злой собранности.

Икра.

Рыба.

Вино.

Продукты, которые они с удовольствием сожрут в моем доме после того, как я уеду.

На моей кухне.

С ее духами. С его руками. С моими бокалами.

Нет.

Нет уж.

— Лиза, — говорю я тихо, не отводя взгляда от холодильника. — А помнишь, ты спрашивала, есть ли у меня план?

— М-м?

Я поворачиваюсь к ней.

— Кажется, он только что нашелся.

Сестра мгновенно оживляется. Глаза у нее вспыхивают так, будто ей подарили билет на бесплатное преступление.

— Так-так-так. Рассказывай.

— Пока не до конца, — отвечаю я. — Но эти продукты они не получат.

— Это справедливо.

— И, возможно… это не все.

Я вытаскиваю на стол банки икры, рыбу, сыры. Потом беру большое деревянное блюдо для сервировки и начинаю выкладывать все красиво, щедро, почти с вызовом. Красная икра блестит, как драгоценности. Копченая рыба пахнет морем и жиром. Сыр ломается идеально ровными кусками. Я режу багет, нахожу масло, лимон, зелень.

Лиза следит за мной с уважением.

— Ты сейчас похожа на женщину, которая режет не хлеб, а чужие надежды.

— Отлично.

— Мне очень нравится твоя энергия.

Я ставлю блюдо на стол и достаю вино. Самое дорогое. То самое итальянское. Открываю. Пробка выходит с мягким хлопком, и запах сухого белого вина поднимается в воздух.

В этот момент на кухне появляется Андрей. Он смотрит сначала на стол. Потом на бутылку в моей руке. Потом на меня.

— Что ты делаешь?

— Отмечаю, — отвечаю я.

— Что?

Я поднимаю бокал.

— Освобождение.

В его лице проступает раздражение.

— Лера, это уже детский сад.

— Правда? А привести любовницу в дом к жене — это что? Высшая нравственность?

Лиза с наслаждением садится за стол.

— Если вы закончили, я бы хотела икру, — сообщает она.

Я наливаю вино себе и ей. Мы чокаемся. Андрей смотрит на нас так, будто не понимает, как сценарий внезапно сломался. Наверное, он ждал слез. Истерики. Униженного сбора вещей. А вместо этого мы сидим на его кухне и едим мои деликатесы как на поминках по его совести.

— Ты могла бы вести себя достойнее, — говорит он.

Я делаю маленький глоток вина и смотрю на него поверх бокала.

— Нет, Андрей. Это ты мог.

Он сжимает челюсть.

— Я не собираюсь с тобой ругаться.

— Конечно. Ты слишком занят новой жизнью.

Я намазываю икру на хлеб. Медленно. Щедро. С удовольствием.

Лиза, жуя, одобрительно кивает:

— Надо признать, ты умеешь выбирать закуски даже для апокалипсиса.

Андрей еще секунду стоит, потом разворачивается и уходит. Как только его шаги стихают, мы с сестрой переглядываемся. И одновременно начинаем смеяться. Смех выходит злой, надрывный, но настоящий. Он освобождает. Будто внутри что-то, слишком долго сжатое, вдруг распускается.

— Господи, — выдыхает Лиза, — это было прекрасно.

Я делаю еще глоток вина. На голодный желудок оно сразу ударяет в голову. Мир чуть смягчается по краям, а вместе с этим приходит ясность.

— Я не хочу, чтобы они здесь были счастливы, — говорю я. — Ни дня.

— И не будут, — тут же отвечает Лиза.

Я смотрю на сервировочное блюдо, на остатки рыбы, на масло, на лимонные корки. И вдруг вспоминаю одну вещь. Деревянную винную стойку в кладовой под лестницей. Большую, тяжелую, дорогую. Подарок друзей на новоселье. Андрей ее обожал. Постоянно протирал, выставлял бутылки по сортам, хвастался перед гостями. У стойки была особенность: внутри в нижней панели оставалось пустое пространство между двумя деревянными слоями. Андрей однажды сам это показал, когда собирал ее.

Я медленно опускаю бокал на стол.

— Лиза.

— Да?

— Кажется, я знаю, куда можно положить подарок.

Она сначала не понимает. Потом ее глаза округляются. Потом она начинает ржать так, что едва не давится икрой.

— Нет, — шепчет она. — Нет. Ты не серьезно.

— Очень даже серьезно.

— Лера… это гениально.

— Я знаю.

Мы склоняемся друг к другу, как заговорщицы.

— У нас есть рыба, — перечисляет Лиза, загибая пальцы. — Есть время. Есть стойка. И есть абсолютное моральное право.

— Плюс его самодовольство, — добавляю я. — Он не заметит.

— А если заметит, будет поздно.