Развод. Пошла прочь!

Глава 6

Первые два дня после переезда к Лизе проходят как в тумане. Мы с ней рассовываем мои коробки по углам ее квартиры, спорим, куда поставить чемоданы, едим доставку из картонных коробок и делаем вид, что происходящее временно, легко и даже почти весело.

Но, конечно, это не так. Спать на раскладном диване в гостиной в тридцать два года после восьми лет в собственном доме — отдельный вид унижения. Даже если рядом любящая сестра. Даже если она старается не показывать, как ей тесно. Даже если говорит, что это счастье — иметь меня рядом.

Мне все равно тесно. В теле. В голове. В жизни.

Утром я еду на работу. Я руковожу event-направлением в гостиничной сети, и в обычные дни это работа, которая требует собранности, улыбок и бесконечного решения чужих проблем. Сегодня она требует от меня того же, но дает взамен ценное — занятость.

Пока я составляю смету на корпоратив, ругаюсь с поставщиками цветов и объясняю банкетной службе, почему на VIP-мероприятии не должно быть пластиковых ведер в подсобке, я не думаю о том, что муж полгода мне изменял. Почти не думаю. Почти. Коллеги чувствуют, что что-то случилось. Наверное, у меня слишком стеклянные глаза или слишком ровный голос. Но никто не лезет. И я благодарна за это почти так же сильно, как за кофе из автомата.

На третий день звонит мама. До этого мы с ней только переписывались: «Я у Лизы». «Все потом». «Не волнуйся». Но вечно откладывать разговор невозможно. Я выхожу на лестницу между этажами, прижимаю телефон к уху и слышу ее голос:

— Лерочка…

И тут меня снова едва не сносит.

— Мам, только не плачь, — быстро говорю я.

— Я не плачу, — врет она дрожащим голосом. — Это ты не плачь. Господи, доченька… как же так?

Я съезжаю спиной по холодной стене и сажусь на ступеньку.

— Нормально так. По классике.

— Я всегда знала, что он самовлюбленный, — сердито говорит мама. — Но чтобы настолько…

Я закрываю глаза. Странно, но мамино возмущение не ранит. Наоборот. Словно подтверждает, что я не сошла с ума. Что со мной действительно поступили чудовищно.

— Лера, приезжай к нам, — говорит она. — Хоть на неделю. Хоть на месяц.

— Мам, мне на работу ездить через весь город.

— И что? Поживешь дома. Мы с папой только рады.

Домой. Слово теплое и острое одновременно. Я люблю родителей. Люблю их квартиру, запах маминых пирогов, папину привычку чинить все подряд, даже если оно не сломано. Но возвращаться к ним сейчас — значит окончательно признать, что я не просто ушла от мужа. Я откатилась назад. К старту. К девичьей версии себя.

Нет. Мне нужно не назад. Мне нужно вперед.

— Спасибо, мам. Но я у Лизы пока. И справлюсь.

— Конечно, справишься, — сразу соглашается она. — Ты у меня сильная.

Я горько усмехаюсь.

— Мне уже говорили. Только знаешь, мам… я не хочу быть сильной. Я хочу, чтобы со мной просто не обращались как с мусором.

На том конце воцаряется тишина. А потом мама очень тихо говорит:

— Тогда не позволяй. Никогда больше не позволяй.

Эти слова остаются со мной до вечера. Не позволяй. Не слепни. Не оправдывай. Не принижай себя, чтобы кому-то было удобнее стоять выше.

Вечером, когда я возвращаюсь к Лизе, она сидит на кухне с ноутбуком, ест мороженое прямо из контейнера и сияет как человек, получивший секретную информацию.

— У меня новости, — объявляет она.

— Если Андрей умер, давай сначала я сяду.

— Пока нет. Но, возможно, он уже страдает.

Я медленно ставлю сумку на стул.

— Откуда знаешь?

— Откуда-откуда. У меня же есть Инна.

Инна — наш общий с Андреем бывший круг знакомых. Точнее, моя школьная подруга, которая однажды по какой-то нелепой социальной гравитации вышла замуж за его приятеля. Инна знает все и всех. И еще она искренне меня любит.

— И? — спрашиваю я, садясь напротив.

Лиза театрально облизывает ложку.

— И у твоего бывшего дома, по неподтвержденным данным, завелась какая-то странная вонь.

Я смотрю на нее и чувствую, как губы сами собой начинают ползти вверх.

— Какая именно?

— Цитирую: “что-то тухлое, непонятное, все перемыли, но не помогает”.

Мне приходится прикусить внутреннюю сторону щеки, чтобы не рассмеяться слишком рано.

— Правда?

— Ага. И еще, — Лиза почти давится от восторга, — твоя белобрысая принцесса уже закатила истерику. Потому что “в таком запахе невозможно находиться женщине, это портит карму”.

Я откидываюсь на спинку стула. О, это музыка. Тихая. Нежная. Божественная музыка возмездия.

— Только не говори, что ты сейчас испытываешь угрызения совести, — подозрительно щурится Лиза.

— Ни одного, — честно отвечаю я.

— Отлично. Потому что у меня от этой новости поднимается давление от счастья.

Я все-таки смеюсь. Впервые легко. Без горечи. Без надрыва. Подарок сработал. Еще не в полную силу, но уже начал распускаться внутри их новой жизни, как гниль в красивом фрукте.

— Инна говорит, — продолжает Лиза, — что Андрей уже вызвал клининг. И что Алина якобы уверена: это ты что-то испортила.

Я пожимаю плечами.

— Пусть докажут.

— Они не докажут. Они не найдут.

Я смотрю в окно. На темнеющий двор, на свет в чужих окнах, на обычную жизнь, которая течет мимо. И чувствую странное, почти виноватое удовольствие. Не потому, что им плохо. А потому, что мне впервые не только плохо мне одной. Предательство редко наказывается сразу. Чаще наоборот — кажется, что победитель тот, кто предал. Он уходит в новую жизнь, в новую страсть, в красивый роман, а ты остаешься с коробками и ночами без сна. Но иногда мир все-таки умеет шепнуть: нет, дорогой, счет еще не закрыт.

— Лер, — вдруг говорит Лиза, закрывая ноутбук. — А что ты будешь делать дальше?

Вопрос простой. Но в нем — пропасть. Что дальше? Снимать квартиру? Искать жилье? Делить имущество? Ходить на работу и ждать, пока перестанет болеть? Делать вид, что я нормально пережила крах брака?

Я долго молчу. Потом говорю:

— Не знаю.

Это правда. Я знаю только одно: назад не будет. И как бы ни было страшно, придется выстраивать новую жизнь из ничего. Из коробок, злости, опыта и обломков достоинства, которые я еще успела унести.

— Значит, начнем с малого, — решает Лиза. — Завтра идем покупать тебе нормальную подушку. А в выходные — смотреть квартиры.

— Смотреть квартиры…

Слова звучат как начало новой реальности. Чужой. Дорогой. Взрослой. Неустойчивой. Но моей. Я киваю.

— Хорошо.