Страница 4 из 76
Он подхватил меня на руки. Легко, как пушинку. Моя голова упала ему на плечо, и я вдохнула знакомый запах — морозной свежести и трав. Запах, который всегда означал безопасность. Запах дома.
— Ты опять во что-то вляпалась, — произнёс он, и в его голосе смешались ярость, страх и что-то ещё, чему я не знала названия. — Тебя нельзя оставить одну ни на минуту. Ты же говорила, что просто пойдёшь к Джонатану за отчётами. Отчёты, Алиса! А не ловушки! Не покушения!
Он говорил быстро, сбивчиво — так, как никогда не говорил раньше. Ледяной ректор, который всегда взвешивал каждое слово, сейчас недоволен, как обычный человек. Как мужчина, который до смерти испугался за свою женщину.
— У тебя талант, — продолжал он, шагая через разрушенный двор. — Настоящий талант. Не к магии. Не к зельям. К приключениям. К опасностям. К тому, чтобы находить неприятности на ровном месте. Я двести лет не знал, что такое страх, а теперь... теперь я боюсь каждый раз, когда ты выходишь из комнаты.
Я не отвечала. Просто не могла. Но губы сами собой дрогнули в слабой, едва заметной улыбке. Он заметил.
— Ты улыбаешься, — произнёс он, и его голос вдруг стал тише. Мягче. — Ты лежишь с прожжённой мантией, в крови, после покушения — и улыбаешься. Ты невозможная женщина, Алиса Ашерон.
Он прижал меня крепче.
— Не смей, — прошептал он куда-то в мои волосы. — Слышишь? Не смей. Ты — Ключ. Ты — моя. Ты нужна этому миру. И ты нужна мне.
Я хотела ответить. Хотела сказать: «Я знаю». Или: «Я тоже тебя люблю». Или просто: «Не бойся, я живучая». Но сознание уже ускользало, утекало, как вода в песок. Темнота накатывала волнами — мягкими, тёплыми, почти ласковыми.
Последнее, что я почувствовала, — как его руки сжались вокруг меня. Сильно. Надёжно. Как якорь.
Он остановился посреди разрушенного двора. Вокруг дымились вырванные из кладки камни, вода из пруда, выплеснувшаяся на плиты, застывала лужами, отражая звёзды, и где-то далеко, в другом крыле, слышался встревоженный голос Игнис. Но Дамиан не замечал ничего.
Он смотрел на меня.
На моё бледное лицо, перепачканное сажей. На прожжённую мантию, которая ещё дымилась. На кровь, медленно пропитывающую рукав. На мои закрытые глаза и ресницы, которые не вздрагивали.
Я не видела его в этот момент. Но я знаю, как он выглядел. Я знаю его достаточно, чтобы представить.
Его серебряные глаза, всегда холодные и сдержанные, сейчас горели. Не яростью — нет. Ярость пришла позже. Сейчас в них был страх. Чистый, незамутнённый, животный страх — такой, какой он не испытывал уже очень, очень давно. Может быть, никогда.
Он едва не потерял меня.
Снова.
Сначала — карета, падение в ночное небо, пульсары, наёмники. Теперь — ловушка в самом сердце Института, в месте, которое должно было быть самым безопасным. Кто-то проник в его дом. Кто-то наложил заклинание там, где я ходила каждый день. Кто-то знал мой маршрут. Знал, что я останавливаюсь у пруда.
Он посмотрел на свою ладонь — ту, что прижимала меня к его груди. На пальцах осталась кровь. Моя кровь.
И тогда пришла ярость.
Я не видела, как изменилось его лицо. Но любой, кто оказался бы рядом в этот момент, отшатнулся бы. Это было лицо не ректора, не лорда Ашерона, не члена Ковена. Это было лицо человека, который готов убивать. Медленно. Со вкусом. С наслаждением.
— Я найду, — произнёс он. Голос был тихим, но в нём звенел лёд. Такой лёд, который не тает веками. — Кто бы это ни был. Где бы он ни прятался. Я найду. И уничтожу.
А потом он выдохнул. Медленно. Закрыл глаза на секунду. И снова стал ректором. Собранным. Холодным. Готовым действовать.
— Потерпи, — сказал он мне, хотя я не слышала. — Мы уже в пути. Я успею.
И понёс меня в целительский корпус.
Мимо пруда, где всё ещё плавали обломки и перевёрнутые кувшинки. Мимо выбитого окна и треснувшей стены. Мимо портрета в синей рамке, который проснулся и теперь таращился на нас, забыв закрыть рот. Мимо горгулий, провожавших нас каменными взглядами.
Он шёл быстро, но осторожно — так, чтобы не потревожить меня лишний раз. Его руки держали крепко и бережно одновременно. Как будто я была сделана из стекла. Как будто я всё ещё могла разбиться.
Впереди показались двери целительского корпуса. Там уже горел свет — они готовились к нашему приходу.
Дамиан не оборачивался. Но я знаю: он запомнил этот момент. Запомнил, как выглядел разрушенный двор. Запомнил вкус страха на губах. Запомнил тепло моей крови на своих пальцах.
И он ничего не забудет.
***
В комнате было темно. Только один магический светильник горел на столе — тусклый, приглушённый, отбрасывающий на стены длинные дрожащие тени. Мужчина сидел в глубоком кресле, спиной к двери. Перед ним на столешнице лежал раскрытый отчёт — несколько строк, написанных торопливым, нервным почерком. Он перечитал их дважды. Потом ещё раз, медленнее, будто надеясь, что слова изменятся.
«Объект прошёл через внутренний двор в расчётное время. Ловушка сработала. Сеть активирована. Объект обездвижен. Вмешательство отсутствовало до момента срабатывания защиты портала».
Дальше шли подробности: выброс силы, разрушения, свет, который видели даже в дальнем крыле. Мужчина отложил отчёт. Его пальцы, унизанные тяжёлыми перстнями, сжались в кулак.
Портал защитил её.
Это означало только одно: портал привязан к девчонке. Не к месту. Не к Источнику. К ней. Убери её — и портал захлопнется. Или, что хуже, выйдет из-под контроля, превратится в дикий Разлом, и тогда уже не достанется никому.
Он не мог допустить ни того, ни другого.
Убить её — значит потерять всё. Значит, план провален. Глупый, опрометчивый план, который он составил в спешке, недооценив противника. Он думал, что девчонка — просто случайность, просто попаданка, которую можно убрать, как убирают со стола ненужную бумагу. Но портал считал иначе. Портал признал её. И теперь он, мужчина в кресле, должен был признать это тоже.
Значит, другой путь.
Он усмехнулся в темноте — невесело, холодно. Другой путь всегда найдётся. Нужно только время. И терпение. И готовность ждать. Этого ему было не занимать.
Он взял отчёт, сложил его вдвое и поднёс к светильнику. Бумага вспыхнула. Огонь побежал по краям, пожирая строчки одну за другой. Через несколько секунд от отчёта остался только пепел — серый, невесомый, разлетающийся от малейшего сквозняка.
— Значит, другой путь, — произнёс он вслух. Голос был глухим, лишённым эмоций. Никто не ответил.