Страница 32 из 76
Глава 8: Если делают предложение, а ты смеёшься — это ещё не конец
Мы вышли от Морганы молча. Она закрыла дверь, прижала книгу Алдрика к груди и посмотрела на меня. В её глазах больше не было слёз. Только решимость. И страх. Маленький, затаившийся где-то в глубине — страх, который бывает не за себя, а за того, кого любишь.
— Он должен знать, — сказала я.
Она кивнула. Мы пошли по коридору — через восточное крыло, мимо портрета в синей рамке, который сегодня спал и даже не пошевелился, мимо факелов, приглушивших пламя в поздний час. Я не торопила её. Она не замедляла шаг.
Комната Кевина была в самом конце коридора — маленькая, одноместная, специально выделенная ему после того, как соседи пожаловались на скрип. Теперь скрипа не было. Портал, сам того не зная, отнял у Кевина его главный музыкальный инструмент. Интересно, скучал ли он по этому звуку так же, как я скучала по нему?
Дверь была приоткрыта. Моргана толкнула её — без стука, потому что Кевин всё равно не спал. Призраки не спят. Они просто висят в воздухе и смотрят на звёзды.
Он парил у окна — полупрозрачный, мерцающий, с чуть размытыми контурами. Лунный свет проходил сквозь него, рисовал на полу бледный прямоугольник, и в этом свете Кевин казался почти настоящим. Почти. Если не смотреть на стену, которая просвечивала сквозь его плечо.
Он обернулся на звук шагов. Увидел нас — меня и Моргану. И, кажется, сразу всё понял. Потому что не засмеялся. Не пошутил. Просто посмотрел на Моргану — долгим, серьёзным взглядом, который был ему совсем не свойственен. А потом перевёл глаза на меня.
— Вы пришли вдвоём, — сказал он. — Это либо очень хорошо, либо очень плохо.
— Смотря как посмотреть, — ответила я.
Моргана прошла вперёд и села на край его кровати. Туда, где он мог бы сидеть, если бы был живым. Я осталась у двери — достаточно близко, чтобы участвовать в разговоре, достаточно далеко, чтобы не мешать.
Я рассказала о ритуале. О том, что узнала от Алдрика. Я не скрывала рисков — он имел право знать:
— Если Якорь не сработает, — сказала я, и голос прозвучал тише, чем мне хотелось, — ты можешь рассеяться. Навсегда. Не как призрак. Как... ничего.
Кевин слушал, не перебивая. Его полупрозрачное лицо было неподвижным, но я видела, как мерцает его контур — быстрее, чем обычно. Он волновался. Сильнее, чем показывал.
Когда я замолчала, он долго висел в воздухе, глядя куда-то сквозь стену. Потом тихо, почти буднично произнёс:
— Я уже несколько лет призрак. Я привык. Полупрозрачность, тапки... теперь ещё и бесшумные, спасибо порталу. Это почти удобно. Можно пугать первокурсников тихо и зловеще. Они пугаются. Это весело.
Он попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой.
— Ты хочешь вернуться? — спросила я.
Он посмотрел на меня. Потом — на Моргану. И когда он заговорил снова, это был другой Кевин. Не шут. Не балагур. Просто парень, который очень, очень устал быть прозрачным.
— Я хочу обнять Моргану, — сказал он. — По-настоящему. Чтобы она не проходила сквозь меня, когда пытается взять за руку. Чтобы я мог почувствовать, как бьётся её сердце. Не знать, что оно бьётся, — а чувствовать. Вот здесь. — Он прижал полупрозрачную ладонь к своей полупрозрачной груди. — Я хочу... да. Я хочу жить. Снова. Даже если это страшно. Даже если есть риск. Я устал быть никем, Моргана. Я устал быть «тем самым призраком». Я хочу быть просто Кевином. Который ест печенье. Который скрипит тапками, чёрт возьми.
Моргана замерла. Её спина выпрямилась, пальцы сжались на коленях. Она смотрела на него — на его мерцающий силуэт, на лунный свет, проходящий сквозь плечо, — и в её глазах стояло столько всего, что я не могла расшифровать.
Кевин медленно, словно преодолевая сопротивление воздуха, подплыл ближе. Остановился в шаге от неё.
— Я знаю, что ты чувствуешь, — сказал он. — Я тоже. Уже давно. С того самого дня в библиотеке. Ты сидела в углу, дрожала, и даже книги от тебя шарахались. А я подумал: «Вот человек, которому хуже, чем мне». Я пришёл, потому что не мог смотреть, как ты дрожишь. И с тех пор так и не смог уйти. Понимаешь? Я не шутил. Я просто не знал, как сказать.
Он говорил и говорил — тихо, без привычных интонаций, и каждое слово падало в тишину комнаты, как камень в воду.
— Что я мог предложить? Я даже тапки не могу сменить. Они часть моего образа. Буквально. Я призрак, Моргана. А ты — наследница Блэквудов. Ты существуешь — по-настоящему, всем телом, каждой клеткой, — а я просто... эхо. Я думал: «Она достойна большего. Настоящего. Живого». И молчал.
Моргана встала. Медленно. Очень медленно. Она была ниже его, но сейчас, когда он парил, их лица оказались на одном уровне. Она подняла руку — осторожно, как будто боялась спугнуть. Её пальцы коснулись его щеки. Прошли сквозь.
Она не отдёрнула руку. Оставила её там — в холоде между жизнью и смертью, в пространстве, где заканчивалась она и начинался он.
— Я создам Якорь, — сказала она тихо, но в голосе звенела сталь. — И ты вернёшься. И тогда ты сможешь всё. Носить тапки, которые скрипят или не скрипят — как захочешь. Касаться. Меня. Всего.
Он смотрел на неё. Его контур мерцал, дрожал — как пламя свечи на сквозняке. Он поднял руку. Коснулся её ладони — той, что замерла в воздухе, не дотрагиваясь до его призрачной плоти. Их пальцы не могли встретиться. Но они держали их — на расстоянии вдоха, в миллиметре от невозможного. И не опускали.
— Я люблю тебя, Кевин, — сказала Моргана. Слова упали в тишину, как последний камень. — Я не говорила этого раньше, потому что боялась. Не того, что ты не ответишь. Того, что ответишь — и всё станет серьёзно. А серьёзно — страшно.
— Серьёзно — страшно, — повторил он эхом. Его голос дрогнул. — Я тоже тебя люблю. Уже два года. И это самое серьёзное, что со мной случалось. Серьёзнее, чем развоплощение.
Я отступила в тень. Прислонилась спиной к холодной стене и просто смотрела. На них. На две фигуры в лунном свете — одну настоящую, тёплую, живую, и вторую, сотканную из воспоминаний и недосказанных слов. Между ними было расстояние. Но они держали руки — так, как могли. Так, как умели. И этого было достаточно.
За окном, над башнями Института, мерцали звёзды. Где-то далеко рычала Игнис. А в маленькой комнате в конце восточного крыла два человека, разделённые гранью миров, стояли друг напротив друга — и впервые за два года между ними не было недосказанности. Только обещание. Только надежда. Только любовь.