Страница 30 из 76
Но сейчас нужно было на пары. Жизнь в Институте не останавливалась ради пророчеств и древних артефактов. Я забежала в комнату, бережно убрала книгу в тумбочку, схватила конспекты и понеслась в аудиторию некромантии, на бегу дожёвывая печенье Морганы, которое она вчера оставила на подоконнике. Вейл сегодня был особенно... вейловским. Он бубнил что-то про «энергию распада» и «некротические связи», и я честно пыталась записывать, но мысли то и дело возвращались к серебряной спирали.
Боевая магия прошла бодрее. Лиара гоняла нас с щитами, и я даже пару раз устояла. Не как тогда, на кладбище — без серебряных прожилок, — но щит держался. Наверное, потому что теперь у меня была цель. Чёткая. Яркая. Вернуть Кевина.
Рунология тянулась долго. Грейвс рассказывал о стабилизирующих рунах, и я чертила их в тетради, но параллельно — мысленно — прикидывала, как начать разговор с Морганой.
К вечеру голова гудела. Я вернулась в комнату, когда за окном уже сгущались сумерки. Лили сидела на кровати, скрестив ноги, и что-то увлечённо рисовала в своём альбоме. Огурчик тихо светился в горшке, переваривая носок, который всё-таки сожрал утром. Букет от Дамиана стоял в кувшине — ромашки чуть опустили головы, но лунные травы всё ещё мягко светились. В комнате пахло лавандой и покоем.
Я стянула мантию и села на кровать. Пора. Я знала, что Моргана, скорее всего, уже вернулась к себе — она всегда там после пар. Нужно было идти. Но ещё минуту я просто сидела, глядя на светящиеся травы, и собиралась с мыслями.
А потом встала и вышла в коридор. Впереди был разговор, который мог изменить всё. Или начать цепь событий. Или и то, и другое.
Моргану я нашла в её комнате. Дверь была приоткрыта, и я заглянула внутрь прежде, чем постучать. Она сидела за столом, склонившись над раскрытой книгой. Свет от магического светильника падал на страницы, и я заметила, что книга старая, в тёмном переплёте, а на корешке вытеснены руны, похожие на те, что я видела у Алдрика. Рядом лежала ещё одна — раскрытая на схеме, которую я не успела разглядеть. И ещё стопка. Моргана явно сидела здесь не первый час.
Она не услышала моих шагов. Или сделала вид, что не услышала. Я тихо постучала по косяку.
— Можно?
Она подняла голову. Тёмные глаза смотрели на меня — не враждебно, но настороженно. Как будто я застала её за чем-то личным.
— Заходи, — сказала она, откладывая книгу.
Я вошла и села на краешек её кровати. Комната Морганы была такой же, как наша с Лили — две кровати, два стола, окно, — но казалась темнее. Может, потому что её соседка, та самая, что побаивалась после истории с жертвоприношением, предусмотрительно перебралась в другое учебное заведение. Моргана жила одна. И, кажется, ей это нравилось.
— Ты что-то ищешь, — сказала я, кивая на книги.
— Ищу, — согласилась она. — Но пока не нашла.
— Я, кажется, нашла.
Она замерла. Я достала из сумки книгу Алдрика — старый том в кожаном переплёте с серебряными застёжками. Положила на стол. Открыла на той самой странице. Серебряная спираль смотрела на нас с пожелтевшей бумаги.
— Это Якорь души, — сказала я. — Древний артефакт. Он может притянуть душу обратно к телу.
Моргана перевела взгляд с рисунка на меня. Очень медленно.
— Кевин, — произнесла она.
— Да.
Я коротко пересказала то, что узнала от Алдрика. Что Якорь может вернуть душу, если тело ещё живо, а душа отделилась. Что нужен создатель — тот, кто знает душу, кто чувствует её, кто связан с ней любовью. Что нужен проводник — тот, кто открыл дверь. Что без одного ритуал не сработает, а без второго душа рассеется.
Моргана слушала молча. Её лицо оставалось спокойным, но я видела, как пальцы, лежащие на странице старой книги, чуть подрагивают.
Когда я закончила, она долго не отвечала. Смотрела на рисунок. Потом — в окно. Потом — снова на меня.
— Ты уже знаешь, зачем я пришла, — тихо сказала я.
— Ты думаешь, это я, — ответила она.
— Я знаю, что ты смотришь на него. Даже когда он не шутит. Особенно когда он не шутит.
Она не стала отрицать. Просто отложила книгу и откинулась на спинку стула. И вдруг заговорила — тихо, медленно, как будто слова были тяжёлыми и каждое требовало усилия.
— Когда Кевин только появился в моей жизни, он меня раздражал. Постоянно шутил, травил не самые смешные байки про горгулий. Я думала — как можно быть таким... несерьёзным? Особенно когда ты призрак. Но ему было всё равно. Он продолжал шутить.
Она замолчала, глядя на огонёк светильника.
— А потом случилась та история. С жертвоприношением. Я перепутала соль. Круг стал жертвенным. Соседка испугалась, перевелась, а все остальные... они начали обходить меня стороной. Даже те, кто раньше был дружелюбен. Я стала «маньячкой Блэквуд». Ты, наверное, слышала.
Я кивнула. Я помнила, как Лили впервые рассказывала мне о Моргане — с осторожностью, с оговорками. И как сама Моргана потом сидела в столовой одна, пока мы не позвали её за свой стол.
— Я сидела в библиотеке, — продолжила она. — В углу, у дальнего стеллажа. Мне казалось, что даже книги на меня смотрят. Я дрожала. Не от холода — от... я не знаю. От того, что все решили, что я монстр.
Она сделала паузу.
— А он пришёл. Просто пришёл. Сел рядом. Молча. Не спрашивал, что случилось. Не говорил «ты не виновата». Просто сидел. Час. Два. Пока я не перестала дрожать. И когда я наконец подняла на него глаза, он сказал: «У тебя печенье есть? Говорят, ты вкусное печёшь. Я, правда, призрак и не могу есть. Но запах — это девяносто процентов вкуса».
Моргана чуть улыбнулась — одними уголками губ.
— Он единственный, кто не смотрел на меня как на маньячку. Он смотрел как на человека. Как на Моргану, которая печёт печенье и выращивает цветы. И я... я не знаю, когда именно это случилось. Но я начала печь печенье не для себя.
Она замолчала. Я молчала тоже. В комнате было тихо, только светильник тихо потрескивал на столе.
— Ты говорила ему? — спросила я наконец.
— Нет. Я боялась. Боялась, что он воспримет это как жалость. Или как шутку. Как всё. Ты же знаешь, он всегда всё превращает в шутку. Даже себя. Иногда мне кажется, что он шутит, потому что иначе пришлось бы говорить серьёзно. А серьёзно — страшно. И я не знала, что страшнее: сказать или промолчать.
— Может, — тихо сказала я, — он шутит, потому что боится того же самого. Может, он тоже не знает, как говорить серьёзно. Может, единственный способ, которым он может сказать «я рядом» — это скрипеть тапками и просить печенье, которое не может съесть.