Страница 18 из 75
Левый злой сразу попытался помочь, но сделал это по-своему: не прикрытием, а атакой. Он ударил импульсом по площади, будто хотел одним махом заставить меня отступить и вернуть правому время.
Песок вокруг вздрогнул, поднялся волной, воздух стал плотнее. Мне пришлось снова раскрыть щит на полсекунды, чтобы не поймать этот удар ребрами. Щит вспыхнул и сразу схлопнулся обратно.
А пятёрка на миг запнулась.
Им нельзя было работать по площади так близко к своим. Трое рабочих замедлились, чтобы не попасть под свою же волну. Ведущий сделал шаг назад, корректируя рисунок. Центровой на долю секунды потерял ритм импульсов, потому что ему пришлось компенсировать чужую дурь.
— Осторожнее! — сорвалось у одного из троих.
Правый нетерпеливый, хромая, рванул снова, как будто хотел доказать, что ему не больно. Левый тоже полез вперёд, на нервах. Они шли слишком близко друг к другу, и это было явно выходом за рамки инструкции. Раньше они держали расстояния, как линейки. Сейчас — как два человека, которым важно быть первыми.
Я начал собирать их.
Заставил двигаться так, как мне нужно.
Шаг влево — левый идёт за мной. Полшага назад — правый пытается догнать, забывая про опору. Я держал клинок низко и не махал им зря. Каждый раз, когда они тянулись вперёд, я отвечал движением, которое сбивало их равновесие: рез по голени, удар по кисти, толчок в плечо через щит доспеха.
Они всё ещё были сильными. Удары прилетали, доспех гудел от отдачи, в голове звенело так, будто кто-то тряс колокол под ухом. Но они начали мешать своим.
И это почувствовали все.
Один из троих основных снова дал знак — уже резче, почти раздражённо. Ведущий попытался вернуть протокол. Центровой усилил давление, как будто хотел меня наказать за то, что я двигаюсь слишком свободно.
А нетерпеливый слева сорвался окончательно.
Он попробовал усилиться.
Я увидел это по тому, как у него поменялся рисунок вокруг тела: контуры стали толще, плотнее, и в воздухе проступила та самая «невидимая стена», в которую упираются Меченные, когда лезут выше. Он упёрся в неё — и вместо того, чтобы отступить, начал давить.
Снаружи это выглядело как злость. Внутри — как попытка вырвать себе лишний уровень зубами.
Он ударил снова по площади. Уже грубее.
Песок под ногами местами схватился стеклянной коркой, воздух дернулся, как ткань на ветру. И я увидел, как остальные вынуждены сдвинуться, чтобы не попасть под собственную волну.
Строй дал трещину.
Небольшую, но настоящую: не «они растерялись», а «между ними появилась щель». Центровой оказался на долю секунды без идеального прикрытия. Ведущий вынужден был выбирать: держать рисунок или спасать своих от "дружественной" ошибки.
Я выбрал за него.
Шаг — в щель. Плечо вниз, щит доспеха чуть вперёд. Клинок — коротко, по руке, которая держала ритм. Сбивая стратегию. Пусть займётся ранением, пусть злится, пусть пытается закрыться — мне нужно было их разделить.
И впервые за весь бой у меня появился настоящий шанс сделать это: вытащить двух неопытных чуть дальше вперёд, так, чтобы остальные не успели закрыть их своей дисциплиной.
Сетка ещё держалась, но теперь она была не идеальной рамкой.
Она стала натянутой верёвкой.
А верёвки рвутся, если тянуть правильно.
Я уже видел, как трещина в их строе превращается в щель. Оставалось сделать неприятное — влезть в неё по локоть и не дать им сомкнуться обратно.
Правый “злой” хромал, но держался. Протокол глушил боль так, что он даже не пытался беречь ногу — просто переставлял её, как деталь. Упрямый кусок системы. И опасный: такие не отступают, пока их не выключит кто-то сверху… или я.
Я шагнул к нему, не ускоряясь. Если дёрнусь — опытные поймают на подшаге, закроют меня в контуре, и всё это превратится в обмен ударами, где у них пятикратное преимущество.
Он рванул первым, как и ожидалось. Слишком прямолинейно, но силы ему не занимать. Удар пришёлся в корпус, в ту зону, где обычно ломают ребра, а потом добивают, пока ты пытаешься вдохнуть.
Доспех принял. Не мягко. Меня качнуло, воздух из груди вылетел коротко, словно кто-то ладонью хлопнул по животу. Я упёрся носком в песок и не дал себе отъехать назад — не хотел терять дистанцию.
Вместо ответа клинком в голову — я вошёл в клинч.
Поднырнул под его руку, плечом врезался в грудь, сжал локоть, как рычаг. Металл по металлу, ткань по металлу — скользко и неприятно. Мы оказались слишком близко, чтобы его товарищи могли лупить по площади. И слишком близко, чтобы он мог размахнуться.
Он попытался пробить мне шлем лбом. Смешно. Но удар был такой, что у меня в глазах на миг вспыхнули белые точки. Не боль — вспышка, как от песка в лицо.
— Держи его! — рявкнул враг своим. И тут же сам попытался вырваться, словно забыл, что я его держу.
Трое основных не бросились спасать. Я этого и не ожидал. Они работали правильно, по инструкции: не вытаскивать товарища из клинча, а закрыть меня так, чтобы добивание стало ошибкой.
Слева прошёл импульс по якорю — тонкий, точный, неприятный. Я почувствовал, как внутри что-то дрогнуло и попыталось “подстроиться” под чужой ритм. Центровой поймал меня на долю секунды, как крючком за ребро, и потянул в сторону. Если бы я был без доспеха и без опыта — меня бы там и оставили.
Ведущий сдвинул сектор — невидимую границу, через которую мне нельзя было шагнуть, не получив по голове ещё одним импульсом. Фланги держали дистанцию и искали момент, чтобы ударить по суставам или подрезать мне ногу так же, как я подрезал их.
Я понял: они хотят, чтобы я потратил секунду на красивое добивание — и в эту секунду сомкнуть рамку. Лишить меня движения. Заставить выбирать: добиваешь — попадаешь в сеть. Отступаешь — отдаёшь инициативу и возвращаешь им товарища.