Белая Охота

Глава 2.

Утро второго дня началось с четырёх донесений, которые на первый взгляд не имели между собой ничего общего. Первое принёс связной из соседнего батальона ещё до рассвета: на лесной дороге убит красноармеец, нёсший пакет в роту, один выстрел с дальней дистанции, повторного огня не было. Второе поступило через час — немецкий стрелок ранил младшего лейтенанта возле освобождённой деревни, дождался, пока двое бойцов потащат командира в укрытие, но по ним почему-то не стрелял. Третье пришло от сапёров: возле разбитого моста пуля ударила в деревянный щит буквально в полуметре от сержанта, после чего немец больше никак себя не проявил. Четвёртое оказалось самым странным. Разведчики видели человека в белой маскировке на опушке, тот показался достаточно хорошо для ответного огня, получил по себе несколько винтовочных выстрелов и ушёл, хотя до этого никого не пытался убить.

Громов разложил четыре листка на столе и смотрел на них так, словно бумаги лично виноваты в недостатке сна. Ночью фронт снова сдвинулся. Один батальон продвинулся почти на четыре километра, другой застрял возле заминированной дороги, третьему пришлось ждать сапёров у разрушенного моста, а немецкие арьергарды продолжали отходить небольшими группами, оставляя за собой столько препятствий, сколько успевали приготовить. Штаб теперь жил не часами, а расстояниями. Утром деревня числилась впереди, к полудню через неё протягивали связь, вечером там уже устраивали промежуточный пункт и обсуждали следующую.

Александра стояла у окна и грела пальцы о жестяную кружку. Правая рука после вчерашнего выхода снова ныла, хотя внешне шрам выглядел спокойно. Мороз действовал на неё хуже нагрузки: стоило полежать час с винтовкой, и предплечье начинало тянуть так, будто Келлер только вчера раздробил крепление прицела и полоснул пулей по коже. Фельдшер назвал это обычным последствием ранения и запретил придавать боли героическое значение. Александра и не придавала. Героической боль становилась только в книгах. В жизни она мешала держать кружку и раздражала.

Надя сидела возле карты и переписывала вчерашние ориентиры в чистый блокнот. После истории с немецкой схемой девушка стала ещё внимательнее к записям. Теперь рядом с расстоянием она указывала не только предмет, но и собственную уверенность: «примерно», «проверено по карте», «ошибка до двадцати метров». Александра заметила это утром и ничего не сказала. Иногда лучший способ сохранить полезную привычку заключался в том, чтобы не превращать её в событие.

— Один стрелок работает по связным, — произнёс Громов, постукивая пальцем по первому донесению. — Второй по командирам. Третий вообще неизвестно по кому работает, если стреляет рядом. Четвёртый показывает себя на опушке. Ветрова, что скажете?

Александра поставила кружку на подоконник и подошла к столу.

— Скажу, что немцы отходят и оставляют снайперские пары на задержку. Каждый работает как умеет или как поставлена задача. Ничего необычного.

— Вчера тоже ничего необычного?

— Вчера было необычное. Наблюдатель без задачи стрелять.

— Сегодня вы уже разделяете случаи.

— Потому что один лист бумаги ещё не создаёт немецкого заговора против моей личности.

Громов посмотрел на неё с таким выражением, что стало понятно: именно этого ответа он и добивался.

— Савельев на вас благотворно влияет.

— Не говорите ему. Начнёт гордиться.

Надя подняла голову от блокнота.

— А почему тот, кто ранил лейтенанта, не стрелял по бойцам, которые его тащили? Если хотел задержать дорогу, трое лучше одного.

— Мог не успеть, — ответила Александра. — Мог сменить позицию после выстрела. Мог увидеть ответное движение. Мог экономить патроны.

— Или хотел, чтобы за лейтенантом пришли, — заметил Громов.

Александра посмотрела на донесение ещё раз. Короткое описание не позволяло сделать вывод. Младший лейтенант шёл по краю дороги, получил пулю в плечо, упал, двое красноармейцев вытащили его за дом. Немец не стрелял ни во время подхода, ни во время отхода.

— Тогда зачем? — спросила она. — Если хотел посмотреть, откуда придут люди, можно ранить любого бойца.

— Командир вызывает более предсказуемую реакцию.

— И больше ответного внимания.

— Может быть, это и нужно.

Александра провела пальцем по остальным листкам.

— Всё равно пока слишком мало. Один хороший наблюдатель вчера, четыре странных эпизода сегодня — и мы уже рисуем человека, который сидит за немецким штабом и думает обо мне.

— Я пока ничего не рисую, — сказал Громов. — Просто складываю бумаги.

— Тогда у нас одинаковая полезная привычка.

— Разница в том, что я складываю их на стол, а вы в голове.

Александра хотела ответить, но дверь открылась. Савельев вошёл без стука, снял перчатки и положил на край стола тонкую папку. За последние две недели он почти не изменился. Всё тот же усталый взгляд, аккуратно застёгнутая гимнастёрка и выражение человека, который заранее знает, что любой удобный ответ потребует ещё трёх проверок.

— Нашли переводчика получше, — сказал он вместо приветствия. — Часть записей Келлера разобрали повторно. Есть интересное.

— Вайс? — спросил Громов.

Савельев посмотрел на капитана.

— Уже сообщили?

— Только что принесли из дивизии фамилию в приложении. Не успел читать.

Оперуполномоченный вытащил несколько листов.

— Тогда начнём сначала. В материалах Келлера встречается фамилия майора Конрада Вайса. Не прямого командира. Судя по формулировкам, ему направляли сведения о советских снайперах, наблюдателях и реакции наших подразделений на немецкую работу. Возможно, специалист по борьбе со стрелковыми парами или офицер разведки, занимающийся этой частью.

Надя перестала писать.

— Он здесь?

— Не знаю, — ответил Савельев. — У нас нет его фотографии, точной должности и подтверждения, что он вообще прибыл на этот участок. Есть фамилия и несколько ссылок.

Александра протянула руку.

— Покажите.

Савельев не отдал лист сразу.

— Сначала важное. Последнее сообщение Келлера ушло до лесопилки. В нём нет ни слова «Лисица», ни упоминания о вашем выборе между Громовым и самим Келлером. Это физически невозможно, потому что после лесопилки Келлер больше ничего не передал.

— Я это понимаю.

— Я произношу вслух, чтобы потом никто не начал объяснять новые знания немцев мёртвым человеком.

Он положил перевод на стол.