Белая Охота

— То же, что я.

— Что именно?

— Несоответствие.

Александра подняла взгляд.

Оперуполномоченный говорил без обвинения.

— Лидия Ветрова: сельская учительница. Хорошая базовая стрелковая подготовка. Охотничий опыт. Осоавиахим. Никакого известного боевого опыта. После семнадцатого ноября: другие речевые обороты, другая манера поведения, знания, которых нет в прежней биографии, совершенно иной способ анализа.

— Вы уже давно это знаете.

— Да.

— И всё ещё оставляете в полку.

— Я установил, что вы не работаете на немцев.

— А Вайс этого не знает.

— Именно.

Александра посмотрела на шарф.

— Он решит, что меня подменили.

— Возможно.

— Или что существовала скрытая подготовка.

— Тоже возможно.

— А если поймёт, что ни одна версия не сходится?

Савельев не ответил сразу.

— Тогда будет продолжать искать.

Майор Конрад Вайс получил короткое донесение из Лозовой уже после наступления темноты. Помещение, которое немецкая штабная группа занимала на новом рубеже, раньше принадлежало лесничеству. На стенах висели пустые крючья, на полу лежала хвоя, а в печи горели документы, которые не успевали увезти дальше. Фронт двигался слишком быстро, чтобы офицеры могли позволить себе привычный порядок. Карты сворачивали ещё до окончания совещаний, автомобили держали носом на запад, а телефонный кабель прокладывали с пониманием, что через сутки его, возможно, придётся снова снимать.

Вайс прочитал показания переводчика и несколько минут молчал. В бумаге не было ничего сенсационного. Лидия Ветрова действительно работала сельской учительницей, состояла в Осоавиахиме, умела стрелять и ходила на охоту с отцом-лесником. Никаких сведений о специальной подготовке местная жительница не дала.

Адъютант стоял рядом и ждал.

— Этого недостаточно, — сказал Вайс.

— Запросить ещё жителей?

— Нет. Люди помнят плохо и рассказывают то, что считают важным.

Он положил рядом старую запись Келлера.

До семнадцатого ноября — обычная советская стрелок с подходящей для снайпера гражданской подготовкой.

После — женщина, которая за несколько дней распознаёт несколько способов наблюдения, меняет работу пары и ведёт себя не так, как описывали прежние источники.

Вайс не считал это чудом.

Чудеса плохо работали в разведке.

Значит, где-то существовала информация, которой ему не хватало.

— Отправьте запрос в районную комендатуру, — сказал он. — Нужны школьная карточка, сведения о педагогическом училище, списки Осоавиахима и всё, что можно найти по отцу.

Адъютант записывал.

— Срок?

Вайс посмотрел на карту фронта.

— Когда смогут. Мы отступаем быстрее, чем работает бумага.

— Родственников искать?

— Только через местные органы. Не тратить боевую группу.

— Цель по-прежнему захватить?

Вайс помолчал.

— Если возможность появится без ущерба основной задаче. Пока наблюдать.

Он вернул бумагу.

Вопрос «кто обучил Лидию Ветрову» всё ещё оставался разумным.

Просто теперь майор впервые допустил, что вопрос может быть поставлен неправильно.

В Лозовой Громов нашёл Александру уже после разговора с Савельевым. Она стояла в пустом классе у окна. Шарф лежал на учительском столе, а рядом валялся кусок мела.

Капитан вошёл без стука.

— Савельев уехал к начальнику штаба.

— Знаю.

— Анну больше сегодня не тронут.

— Он её и не трогал.

Громов остановился.

— Значит, признаёте.

— Что?

— Савельев умеет разговаривать с людьми.

Александра посмотрела на него.

— Не портите момент.

Он усмехнулся и подошёл к столу.

— Ваш шарф?

— Лидии.

— Опять.

Она провела пальцами по синей шерсти.

— Сегодня женщина обняла меня и ждала, что я обниму её как старая подруга. Я не знала даже имени.

Громов молчал.

— Потом она начала рассказывать, — продолжила Александра. — И я иногда вспоминала. Не как свои воспоминания. Просто картинка, запах, ощущение. Я знаю, что этот шарф знаком телу. Знаю, как мел лежал в руке. Иногда слышу чужой голос.

— Лидии?

— Наверное.

Она посмотрела на него.

— И теперь ты хочешь меня поцеловать?

Вопрос прозвучал неожиданно даже для неё.

Громов не отвёл взгляд.

— Сейчас?

— Вообще.

Он понял.

Александра села на край стола.

— У этого тела была жизнь до меня. Друзья. Дети в классе. Отец. Тётя. Она могла кого-то любить. Могла выйти замуж. Могла захотеть детей. Потом она умирает или исчезает — я до сих пор не знаю, что произошло, — а я прихожу и начинаю жить вместо неё.

Громов стоял рядом.

— И?

— И я не понимаю, имею ли право строить свою жизнь её руками.

Она подняла ладони.

Молодые.

Веснушчатые.

Не те, которыми управляла сорок один год.

— Когда ты целуешь меня, я отвечаю. Это я. По крайней мере, думаю, что я. Но тело тоже реагирует. А теперь выясняется, что оно помнит шарф и мел. Откуда мне знать, что ещё оно помнит?

Громов долго не отвечал.

Александра почти ждала красивой фразы.

Что тело теперь её.

Что Лидия наверняка хотела бы, чтобы она жила.

Что прошлое неважно.

Он не сказал ничего такого.

— Не знаю, — произнёс капитан.

Она неожиданно рассмеялась.

— Очень полезно.

— Вы хотели правду.

— Да.

— Прежнюю Лидию я видел. Несколько раз разговаривал. Знал как хорошего стрелка и наблюдателя. Близко не знал.

— А меня?

Громов посмотрел на неё.

— Вас знаю лучше.

— За две недели?

— Они были насыщенные.

Александра улыбнулась, но быстро перестала.

— Это не отвечает на вопрос.

— Я не могу ответить за Лидию. И не могу объяснить, где она сейчас. Могу сказать только про себя.

Он подошёл ближе.

— Я жду с выхода женщину, которая спорит со мной о приказах, учит Крылову и сейчас держит чужой шарф так, будто боится его присвоить.

Александра почувствовала, как горло сжимается.

— Это я?

— Та, которую я знаю.

— Очень осторожная формулировка.

— После Савельева иначе уже не получается.

Она снова рассмеялась, тише.

Громов не касался её.

Именно это оказалось важнее.