Белая Охота

— Поэтому и говорю заранее.

— Совсем распустилась.

— Учительница хорошая.

Слово кольнуло неожиданно. Учительница. Так немцы описывали довоенную Лидию, хотя сама Александра до сих пор знала о той жизни меньше, чем хотелось. Но Надя сказала это просто в смысле обучения и уже смотрела на обратную дорогу.

— Пойдём, — ответила Александра.

На пути назад они услышали выстрелы справа. Два почти подряд, потом длинная пауза. Колесов остановил группу.

— Не наши?

— Далеко, — сказала Надя. — Западнее дороги.

Ещё один выстрел.

Через несколько минут появился связной из соседней группы. Он бежал, тяжело дыша, и махнул рукой.

— Снайпер у просеки! Сержанта ранил, потом по тем, кто к нему пошёл, не стрелял. Наши обходят.

Колесов выругался.

— Тот же?

Александра посмотрела на запад. Физически стрелок, след которого они потеряли у дороги, мог успеть сместиться к просеке. Но мог работать и другой.

— Не знаем.

— И снова один выстрел, — сказала Надя.

Связной покачал головой.

— Три было. Первый по сержанту, остальные два в землю рядом с дорогой. Никого не задел.

Александра почувствовала знакомое неприятное складывание деталей.

Один раненый. Два выстрела, которые заставляют людей изменить движение, но не убивают.

— Где именно ударили вторые пули?

— Одна перед канавой, вторая у дерева, где пулемётчики хотели пройти.

— То есть перекрыли два пути?

— Похоже.

Колесов повернулся к Александре.

— Всё ещё разные арьергарды?

— Могут быть.

— Но?

— Но если один человек ранит, а второй смотрит, кто и куда пойдёт, это уже не просто снайперская работа.

Они не пошли к просеке. Туда уже двигалась другая группа, и Колесов не собирался создавать толпу вокруг одного немецкого стрелка. Вместо этого вернулись в Каменку и продолжили осмотр бани.

Надя нашла блокнот не сразу. Точнее, не сам блокнот, а маленький лист бумаги, застрявший между доской и кирпичом. Он был вырван из карманной записной книжки и исписан короткими немецкими сокращениями. Перевести на месте никто не мог.

— Снова бумаги сами выпадают, — сказал Колесов.

— Вчера я тоже об этом думала, — ответила Александра.

— Может, специально оставляют.

— Тогда почему по одной странице и без понятного текста?

— Чтобы мы таскали Савельеву и тратили время.

Надя аккуратно сложила лист.

— Получается.

Александра усмехнулась.

— Не давай немцам слишком много уважения.

— Это ты говоришь?

— Я учусь.

Вторую точку нашли уже возле выхода из деревни. Не стрельбище и не наблюдательный пункт в привычном смысле. Просто место в разрушенном сарае, где человек мог видеть дорогу на запад и путь советской группы после первого выстрела. Никакого оружия. На полу лежала пустая упаковка от немецких сухарей, окурок и след прямоугольного предмета, который долго держали на коленях.

Бинокль и блокнот.

Человек действительно пришёл смотреть.

К вечеру подобные сведения начали поступать и с соседних участков. Не везде. Не после каждого выстрела. Но слишком часто, чтобы совсем игнорировать. Где-то немецкий стрелок снимал связного и уходил. Где-то ранил командира и оставался наблюдать. Где-то стрелял рядом с сапёрами, заставляя их изменить маршрут. Один раз советский пулемётчик открыл ответный огонь по предполагаемой позиции, и немецкая сторона через несколько минут ударила миномётами уже не по стрелку, а по месту, откуда работал пулемёт.

Когда группа вернулась в штаб, на столе Громова лежало уже семь донесений.

Савельев пришёл почти одновременно. Вместе с ним появился переводчик, тот самый пожилой писарь, который вчера разбирал немецкую схему.

— Лист из Каменки, — сказал оперуполномоченный, даже не снимая шинели. — Давайте.

Надя протянула находку.

Перевод занял несколько минут. Немецкие сокращения оказались простыми: время выстрела, время появления людей, направление движения, количество человек.

— Здесь написано «один ранен», — сказал писарь. — Потом «два переносят». Дальше… «санитар — одна минута сорок». «Командир…» или «старший — две минуты десять».

Александра посмотрела на Колесова.

— Он засекал.

Сержант сжал губы.

— Секундомером?

— Часами достаточно.

Писарь продолжал.

— Здесь ещё: «ответного огня нет». И вот последнее… «наблюдение прекращено после отхода».

Громов положил рядом донесение о вчерашнем доме.

— Одинаковый принцип.

— Не обязательно один автор, — сказал Савельев.

— Именно это и хуже, — ответила Александра.

Оперуполномоченный посмотрел на неё.

— Объясните.

Она подвинула семь донесений ближе.

— Один стрелок может экспериментировать. Сегодня ранил человека, посмотрел реакцию, завтра придумал другое. Но если на нескольких участках работают разные стрелки, а рядом с ними появляются наблюдатели, которые записывают не координаты наших штабов, а поведение людей после выстрела, значит, кто-то поставил им общую задачу.

Громов указал на разные места.

— По почерку стрелки действительно разные. Дистанции, темп, цели. Здесь человек работал по связным, здесь по командиру, здесь вообще не пытался попасть.

— Потому что стрельба — только первая часть.

Надя подошла к столу.

— Они хотят увидеть, кто выходит после выстрела.

— Или куда выходит, — добавил Колесов.

— Или сколько времени требуется, — сказала Александра.

Савельев молчал.

Потом открыл папку с переводом Келлера.

— «Для оценки реакции», — прочёл он одну из строк. — Вот зачем Келлер отправлял сведения Вайсу.

В комнате стало тихо.

Фамилия впервые перестала быть просто буквой в старом немецком документе.

— Значит, он здесь, — сказала Надя.

— Нет, — ответил Савельев.

Девушка почти возмутилась.

— Да сколько можно?

— Столько, сколько требуется. Мы знаем, что Келлер отправлял Вайсу сведения о реакции. Мы знаем, что теперь на участке несколько немецких групп наблюдают реакцию советских подразделений. Это сильная связь. Но Вайс может руководить работой из другого штаба, мог передать методику, мог вообще быть уже на другом участке. Пока не поймаем человека, который назовёт его, или не найдём приказ, местонахождение неизвестно.

Александра неожиданно поняла, что ей ответ Савельева нравится.