Страница 43 из 103
— Я думал, что если мы переспим, это пройдет, — сказал он. — Я ошибался. Стало только хуже. Я хочу тебя еще сильнее. Я думаю о тебе постоянно. Это мешает мне жить.
— Мне тоже.
Он стоял теперь совсем близко. Она чувствовала его тепло, его запах, видела, как поднимается и опускается его грудь. Ее собственное дыхание сбилось. Она знала, что если он прикоснется к ней сейчас, она не сможет остановиться. И ей было все равно, что их могут увидеть, что она на работе, что это непрофессионально. Ей было все равно.
Он поднял руку и коснулся ее лица, кончики пальцев провели по скуле, по линии челюсти, остановились на подбородке. Она закрыла глаза и выдохнула, длинно, дрожаще.
— Это не проходит, — сказал он тихо. — Я не знаю, что с этим делать.
— Я тоже не знаю.
Он наклонился и поцеловал ее, нежно, для него, но даже в этой нежности была сила, была та самая неизбежность, которая вела их с первой встречи на Парк-лейн. Она ответила, вцепилась пальцами в лацканы его смокинга, притягивая ближе. Он зарычал ей в губы, низко, вибрирующе, и она почувствовала, как земля уходит из-под ног.
Они оторвались друг от друга только когда воздух стал критически необходим. Она прижалась лбом к его лбу, тяжело дыша.
— Мы не можем продолжать так, — прошептала она. — Это разрушает нас обоих.
— Я знаю. Но я не знаю, как остановиться.
— Я тоже.
Они стояли так несколько секунд, лоб ко лбу, дыхание смешивается в холодном воздухе. Потом он отстранился, поправил смокинг, надел очки. Снова стал тем самым Роем Кейном — холодным, собранным, контролируемым. Но она видела трещины в броне, знала, что они там.
— Прием заканчивается через час, — сказал он. — Когда все уйдут, останься.
Это был не вопрос.
Она посмотрела на него. На его глаза за стеклами очков. На проседь в бороде. На руки, которые она все еще чувствовала на своем лице.
— Хорошо, — сказала она.
Он кивнул и ушел обратно в зал. Она осталась на террасе, глядя на ночной Лондон, и думала о том, что только что согласилась на то, что сделает все еще сложнее. Но у нее не было сил сопротивляться. У них обоих не было сил.
◊◊◊
Гости разъезжались до полуночи. Вилла стояла у выхода, провожала каждого дежурной улыбкой и парой слов. Леди Эшфорд, раскрасневшаяся от шампанского, расцеловала ее. Лорд Эшфорд пожал руку. Артур Синклер, проходя мимо с Элинор под руку, остановился.
— Мисс Ашер. Это было необычно. Элинор впечатлена.
— Благодарю, мистер Синклер.
Артур перевел взгляд на Роя, стоявшего у колонны.
— Рой, ты с нами?
— Останусь. Проверю, чтобы все закрыли чисто.
Артур хмыкнул, но ничего не сказал. Взял Элинор под руку, и они вышли.
Когда дверь закрылась, Вилла выдохнула. К ней подошла Флоренс с планшетом.
— Поставщики забирают оборудование в два часа ночи. Мик остается до конца.
— Хорошо. Ты езжай домой.
— Я могу остаться.
— Не надо. Завтра разберем отчеты. Езжай.
Флоренс кивнула, мельком глянула на Роя, потом снова на Виллу.
— Спокойной ночи.
— Спокойной ночи.
Флоренс ушла. Особняк опустел. Персонал еще работал, официанты убирали бокалы в главном зале, техники сворачивали оборудование. Вилла слышала их голоса, звон посуды, шаги.
Рой стоял у колонны и смотрел на нее. Она чувствовала этот взгляд кожей. Десять дней. Десять дней они делали вид, что ничего не было. Десять дней она просыпалась в три ночи с его именем на губах. Десять дней он бил грушу в подвале до кровавых костяшек.
Она подошла. Остановилась в шаге от него.
— Мне нужно проверить кабинет лорда Эшфорда, — сказала она. Голос ровный, но он слышал, как она дышит. — Там остались мои бумаги.
— Я с тобой.
Они пошли через особняк. Не касаясь друг друга. Она впереди, он на полшага сзади. Кабинет находился в дальнем крыле, в стороне от главного зала, где работал персонал. Тяжелая дубовая дверь, обитая кожей. Вилла открыла ее, вошла. Рой вошел следом и закрыл дверь. Щелкнул замок.
Кабинет был небольшим, обшитым темным деревом. Книжные шкафы до потолка, массивный стол, камин, в котором догорали угли. Окно выходило во внутренний двор — темный, пустой. Здесь было тихо. Здесь никого не было.
Вилла остановилась у стола, положила на него клатч. Не оборачивалась. Слышала, как он стоит у двери. Не двигается.
— Десять дней, — сказала она. Голос низкий, хриплый. — Я не сплю. Не могу работать. Я срываю дедлайны. Я никогда не срываю дедлайны.
— Я тоже, — сказал он.
Она повернулась. Он стоял у двери, сняв очки. Смотрел на нее. В тусклом свете камина его глаза были почти черными.
— Это не проходит, — сказала она. — Я думала, пройдет. Стало хуже. Намного хуже. Я чувствую тебя даже когда тебя нет. Это сводит с ума.
— Знаю. У меня так же.
Она смотрела на него. На его руки, сжатые в кулаки. На желваки, проступившие под кожей. На то, как он дышит, тяжело, рвано, совсем не так, как всегда.
— Я не могу больше, — сказала она. — Я устала бороться. Устала делать вид. Устала сжимать бедра под столом каждый раз, когда ты заходишь в комнату.
Он сорвался первым. Пересек комнату в три шага, схватил ее, прижал к столу. Его руки на ее плечах, его губы, жесткие, жадные, не спрашивающие. И ее ответ, такой же. Пальцы в его волосах. Зубы на его губе. Тихий рык из его груди.
Мир схлопнулся до размера этого кабинета. До его запаха. До того, как его ладони скользят по ее телу, сминая изумрудную ткань.
— Здесь, — выдохнула она. — Сейчас. Дверь заперта.
Он не ответил. Развернул ее спиной к себе, прижал к столу. Она уперлась ладонями в темное дерево стола, выгнула спину. Он был сзади, она чувствовала его дыхание на своей шее, жар его тела, то, как его пальцы впиваются в ее бедра, приподнимая, подтягивая к себе.
Она была готова. Знала, что будет готова. Весь этот долбаный вечер она знала, чем кончится. И хотела этого. Каждой клеткой.
Когда он вошел в нее, она прикусила собственную ладонь, чтобы не закричать. Стол скрипел под ними, бумаги летели на пол, где-то за стеной звенели бокалы, и все это не имело значения. Имело значение только это. Только его руки, его дыхание, то, как он срывается, железный человек, который никогда не теряет контроль, а сейчас теряет. Из-за нее.
Она потеряла себя первой. Где-то на полпути между его дыханием у ее шеи и тем, как его пальцы впивались в ее бедра, она перестала существовать как отдельное «я». Осталось только тело, которое знало, чего хочет. И океан, в который она падала без надежды выплыть.