Лабиринт. том I. Сломленные

Чем дальше, тем быстрее крутились мысли. Она начала вспоминать все его слова за последние недели, и каждое теперь звучало иначе. «Я уже подумал о безопасности. Будет дополнительная охрана». «Тебе нельзя нервничать». «Это опасно для ребенка». Он не заботился о ней. Он готовил периметр. Он строил крепость, с врачами, с охраной, с правильной едой в холодильнике. Он строил ее не для Виллы. Он строил ее для ребенка. А она, Вилла, была просто частью этой конструкции. Женщина, которая носит его наследника.

Она вспомнила, как он стоял в дверях ванной, «Я уже видел. И увижу еще. Привыкай». Она тогда подумала, это забота. А теперь перебирала эти слова иначе, он видел ее слабой. Он привыкал к тому, что она слабая. Он ждал, когда она сломается.

Страх поднимался медленно, как холодная вода. Она попыталась его остановить. «Он просто испугался, что не сможет защитить». «Он учится». «Он спрашивал про врача, он правда старался». Но за этими мыслями приходили другие. Более темные. Более навязчивые. Он всегда все решает сам. Он не спрашивает, он ставит перед фактом. Он выбросил ее еду. Он нанял охрану, которую она не просила. Он следил за тем, сколько она спит. Он явился к ней в офис и устроил допрос про контрразведку, хотя она не просила его вмешиваться. Он знал про Блэквуда. Откуда? Следил? Он контролирует. Всегда контролировал. И она сама дала ему все рычаги. Рассказала про беременность. Впустила в свой дом. Разрешила заботиться. А теперь он просто заберет то, что считает своим. Ребенка. Ее жизнь. Ее свободу.

«Ты не будешь одна. Это не обсуждается». Она вспомнила эту фразу — и внутри похолодело. Он сказал это тогда, в офисе, когда она призналась про беременность. Она тогда злилась, что он не спросил. А теперь поняла: он и не собирался спрашивать. Это был не выбор. Это был приговор. «Не обсуждается» — значит, у нее нет права голоса. Значит, решение уже принято. За нее.

В три часа ночи она уже не сидела на диване — она ходила по комнате. Туда-сюда, мимо пустой вазы, мимо Царицы, которая следила за ней с подоконника желтыми глазами. Он знает о Блэквуде. Он знает, что она ходила с ним на ужин. Он решит, что она хотела уйти. Что она искала замену. Что она, угроза. Женщина, которая носит его ребенка, но встречается с другим мужчиной за его спиной. Он не простит этого. Он не прощает. «Я не прощаю ударов», — сказал он однажды. Она не помнила когда, но помнила, как это прозвучало. Спокойно. Фактически. Как приговор. Что он сделает? Он не ударит ее. Он не тронет ее. Он просто заберет ребенка. У него есть связи, у него есть юристы, у него есть все. Он скажет, что она не справляется. Что у нее депрессия. Что она истеричка. Что она встречается с другими мужчинами. Свидетели найдутся. Доказательства — тоже. Он умеет это делать. Это его работа.

— Господи, — прошептала она, останавливаясь посреди комнаты. — Господи, господи.

Царица спрыгнула с подоконника, подошла, потерлась о ее ноги. Вилла не заметила. Она вспомнила Элинор. «Он не умеет в отношения. Он умеет в защиту, в контроль, в решение проблем». Элинор предупреждала ее. Элинор знала его много лет. Она знала, на что он способен. «Хуже будет, если вы останетесь и сломаетесь». Вот оно. Она ломается. Прямо сейчас. И он увидит это — и решит, что она не справляется. И тогда — конец. Она останется ни с чем. Без ребенка. Без свободы. Без себя.

Она попыталась вдохнуть. Не получилось. Сердце било где-то в горле. Во рту пересохло. Ладони стали ледяными. В комнате вдруг стало тесно. Словно стены начали медленно двигаться.

К трем утра решение уже не требовало обдумывания. Оно просто было. Как факт. Как воздух, который наконец-то можно вдохнуть после долгого удушья. Бежать. Сейчас. Пока ночь. Пока он ничего не успел предпринять. Пока у нее есть шанс. Она схватила сумку, начала кидать вещи — без разбора, первые попавшиеся. Деньги. Паспорт. Телефон. Зарядка. Свитер. Еще один свитер. Потом вдруг остановилась у книжного шкафа. Начала складывать книги. «Грозовой перевал». «Смерть Артура». Еще одну, в потрепанной обложке. Она не понимала, зачем ей книги. Через минуту поняла, незачем. Бросила их на пол. Пошла искать документы. Не могла вспомнить, куда положила. Открыла один шкаф, одежда. Второй, коробки с эскизами. Третий, старые папки. Ее трясло. Слезы текли по щекам, она не вытирала их. Документы лежали на столе. Она прошла мимо них три раза. Когда наконец увидела, схватила, сунула в сумку, даже не проверив. Царица сидела на подоконнике и смотрела на нее с тревогой. Она будто двигалась на автопилоте, подгоняемая липким, животным страхом. Царица сидела на подоконнике и смотрела на нее с тревогой.

— Прости, — прошептала Вилла, доставая переноску. — Мы уезжаем. Сейчас.

Кошка не сопротивлялась, когда ее усаживали в переноску. Только смотрела огромными глазами, в которых читалось: «Ты сошла с ума, но я с тобой». Вилла вызвала такси. Пока ждала, стояла у двери, прижимая к себе переноску и сумку, и прислушивалась к каждому звуку в подъезде. Ей казалось, что сейчас откроется дверь и войдет он, спокойный, страшный в своем спокойствии, и скажет: «Ты никуда не поедешь». И она не сможет возразить. Потому что он всегда прав. Потому что он всегда контролирует.

Такси пришло. Она выскользнула из квартиры, сбежала по лестнице, села в машину.

— Куда едем? — спросил водитель.

Она открыла рот и не нашлась, что ответить. Куда? Куда бежать от человека, который может найти кого угодно?

— Автовокзал Виктория, — сказала она первое, что пришло в голову.

Всю дорогу она смотрела в окно, прижимая к себе переноску с Царицей. Кошка тихо мяукала, но не пыталась выбраться. Город проплывал мимо, равнодушный, ночной, полный чужих жизней. Она чувствовала себя маленькой и очень одинокой.

На автовокзале она вышла, расплатилась, вошла в здание. Здесь даже ночью было людно, какие-то люди с сумками, студенты, туристы, те, кому не спалось. Она встала перед электронным табло с расписанием и уставилась на бегущие строки. Бирмингем. Манчестер. Ливерпуль. Бристоль. Эдинбург. Куда? Где спрятаться от человека, у которого везде есть глаза? Она не знала. Она просто смотрела на названия городов и не могла принять решение. Ее трясло. От холода, от усталости, от страха.

Ливерпуль. Приморский город. Оттуда ходят паромы. Можно сесть на паром и уплыть. В Ирландию. Или еще куда-нибудь, где он ее не найдет. Где она сможет дышать.

Она подошла к кассе.

— Один билет до Ливерпуля. Самый ранний рейс.