Страница 24 из 76
— Запрещено? — переспросил я, не потому что не понял. Потому что хотел, чтобы он сам услышал, что говорит.
Левый хрипло засмеялся — одним коротким выдохом, как будто смех был запрещён тоже.
— Нам запрещено… — повторил он и вдруг сорвался на шёпот. — Нам запрещено быть… такими. Слишком… живыми.
Правый шагнул ближе, голос стал жёстче:
— Замолчи.
Левый вздрогнул от этой команды сильнее, чем от удара.
И вот оно.
Не фанатики.
Не «верующие». Не «бесстрашные». Просто люди, которым выдали правила на всё — даже на страх.
Я слегка ослабил клинок, позволяя ему дышать свободнее. Он тут же попытался снова нащупать узел на груди, но уже без той уверенности. Он смотрел на меня, как на угрозу, но не как на врага, которого надо ненавидеть. Скорее как на проблему, которую невозможно вписать в инструкцию.
— Что ты сделал? — спросил передний. Голос у него был ровный, но в нём наконец появился оттенок — не злости, а… раздражённой тревоги.
— Ничего особенного, — ответил я. — Я вывел его из боя.
— Ты повредил якорь, — сказал правый. И в этой фразе было не обвинение. Там был страх ответственности.
Левый дёрнулся, будто его ударили.
— Нет… нет… — он заговорил быстрее, рвано. — Я… я не должен был… Старшие… они скажут…
— Тихо, — снова приказал правый.
Левый заткнулся мгновенно. И я увидел, как у него дрожит подбородок. Не от боли — от понимания, что он сейчас «не соответствует».
Я медленно выдохнул.
Внутри поднялась мысль — холодная, ясная, почти чужая своей простотой:
Запрещено быть живым.
Я сам себе это повторил, как констатацию.
Мне не хотелось его добивать. И даже не хотелось его мучить вопросами. Мне хотелось взять эту их звезду, поднять над головой и спросить у невидимых «старших», которые всё это придумали:
— Вам нормально? Вы вообще понимаете, что делаете?
Но невидимые не отвечают. Они присылают таких вот.
Я убрал клинок с кисти и вместо этого просто положил ладонь на его плечо. Не утешение. Фиксация. Сигнал: «не рыпайся».
— Дыши, — сказал я ему. — Ты жив. Это пока главное.
Левый смотрел на меня так, будто не понимал, что это значит. «Жив» — в его мире было не состоянием, а разрешением. А разрешения у него не было.
Передний сделал полшага, не приближаясь слишком, но выравнивая позицию:
— Ты думаешь, мы уйдём?
— Я думаю, вы не можете, — ответил я честно.
Правый сжал кулаки. Воздух вокруг него дрогнул — слабая, аккуратная подготовка к заклинанию. Не ударить. Держать. Контролировать. Дисциплина до мерзости правильная.
Левый вдруг выдохнул и почти прошептал, глядя не на меня, а куда-то вниз, в песок:
— Нам нельзя проигрывать…
Я наклонился чуть ближе, чтобы он услышал меня, и сказал тихо, без злости:
— Тогда не надо было приходить.
В его глазах мелькнуло что-то похожее на обиду. Не на меня. На весь мир, который устроен так, что «приходить» — не выбор.
Передний поднял руку, и треугольник чуть сдвинулся, сохраняя форму. Они не бросались. Не истерили. Они просто пытались вернуть себе сценарий.
А я смотрел на «сломанный третий» угол их треугольника — на человека на колене, с дрожащими пальцами и звездой на шее — и понимал, что теперь у меня есть не просто бой.
У меня есть вопрос.
И этот вопрос будет стоить кому-то очень дорого.
Я выпрямился, отступил на два шага, давая им пространство — чтобы не провоцировать мгновенный бросок.
— Забирайте его, — сказал я. — И решайте, что вы будете делать дальше. Не по инструкции. Головой думайте.
Правый посмотрел на переднего. Передний молчал. Левый судорожно сглотнул, будто от слова «голова» ему стало страшно.
Я чуть улыбнулся — не весело.
— Вот видишь, — пробормотал я себе под нос. — Запрещено быть живым.
И в этот момент я точно понял: следующие минуты будут не про охоту и не про ловушку.
Они будут про то, что трое людей с печатями на шее сейчас попробуют доказать миру, что они всё ещё люди.
И не факт, что у них получится.