Страница 9 из 76
Домой мы вернулись в темноте. Темнота в июле устроена хитро: небо на севере ещё светлое, а под ногами уже не видать ничего, и последнюю версту идёшь по дороге на память. От земли поднималось тепло, накопленное за день, а от овражка тянуло сыростью и холодом, и эти два слоя мы прошли раз пять.
Мать выставила щи, села напротив и не ела. Нюрка ела и рассказывала — про справку, про Никанора Ильича в одних штанах, про то, что она лично считает такое поведение должностного лица неправильным, но в данных конкретных условиях допустимым.
— Ты помолчи, — сказала мать.
Нюрка помолчала секунд десять.
— Егор, — начала она снова, — а если перерасчёт сделают, то денег останется больше?
— Останется.
— А сколько?
— Не знаю пока.
— А хватит на училище?
Она это выговорила и сразу опустила глаза в миску, и я понял, что готовилась она к этому вопросу всю дорогу от покоса.
Мать поставила чашку.
— Какое училище.
— Медицинское, — ответила Нюрка в миску. — В области. Там принимают после семи классов. Я узнавала.
— А платить чем?
— Сто пятьдесят рублей в год. Я узнавала.
Про плату за учение я тогда услышал впервые и, признаться, обрадовался: сто пятьдесят рублей после сегодняшних трёхсот прозвучали почти как хорошая новость. Радовался я ровно до той секунды, пока не досчитал. Двор, у которого нет тридцати рублей на взнос по налогу, полутора сотен не найдёт никогда — ни в этом году, ни в будущем. И сумма тут вообще ни при чём. Не в сумме дело.
Дело было не только в деньгах. Уехать в область на учёбу — это ещё собрать бумаги, всё оформить, договориться дома. А зная Кобылина, я не сомневался: если он решит упереться, спокойной жизни не будет.
— Нюрка. Слушай сюда. Про училище — не сейчас и не с матерью. Про училище — со мной, и не раньше, чем я скажу. Но ты не бросай. Учи, что положено, и жди.
— Обещаешь, значит? — спросила она деловито…
Мать посмотрела на меня через стол.
— Обещаю, — сказал я.
Ночевать я лёг на полатях. За двое суток это оказалось первым местом, куда меня положили по-свойски, и спал я от этого плохо. Лежал, слушал, как за стеной вздыхает корова, ради которой сегодня бегали по двум концам района, и думал, что до жатвы двадцать дней.
А наутро, по дороге к сельсовету, я встретил у сельпо человека из района.
Он стоял в окружении баб и говорил громко, как говорят люди, которым надо сказать многое, а времени в обрез:
— Товарищи, задача сейчас одна: подготовка к уборке. Сроки жёсткие. По сводке на пятнадцатое июля готовность по вашему кусту двадцать восемь процентов. Двадцать восемь, товарищи!
— А чего это — двадцать восемь? — спросила баба Настя Мокеева.
— Это готовность.
— Дык это чего, три комбайна?
— Это, гражданка, проценты.
— Ага, — сказала баба Настя. — А косить-то мы чем будем, процентами?
Мужики засмеялись, человек из района повысил голос и заговорил про ответственность, а я стоял в стороне и в первый раз за эти дни думал не про свою машину.
До МТС было четырнадцать вёрст, и выходить следовало сейчас же: назавтра приезжала комиссия.
Своя машина у меня была одна, а комбайнов не хватало шести. И даже если бы я собрал её к четвергу — а я бы её к четвергу не собрал, — это не изменило бы ровным счётом ничего.