Страница 66 из 76
Он оторвался от тяги и посмотрел мне в лицо, и мне за семь месяцев ни разу ещё не было так страшно.
Смотрел он не по-хозяйски и не по-стариковски. Смотрел долго, спокойно и откуда-то с той стороны, откуда видно всё.
— Я тебя, Егорка, с семи лет знаю. Ты у меня в тридцать седьмом гвозди из горна таскал и обжигался. И мать твою знаю, и отца знал.
Пауза была секунды три. Я эти три секунды помню лучше всего февраля.
— Спрашивать я тебя ничего не стану. — Он надел рукавицу. — Мне это без надобности, а тебе, я так понимаю, без пользы.
Он вынул тягу из бочки и посмотрел её на свет.
— Ты одно пойми. Кузнец не тот, кто бьёт. Кузнец — тот, у кого клещи. И покуда ты в кувалдах ходишь, тебя и будут ставить, куда придётся, и спрашивать с тебя будут за всё, что железо натворит.
Вот эта фраза всё за меня и решила.
Не вопрос Клавдии Никитичны, заданный от двери, не январское постановление с шестью пунктами и не восемнадцать павших голов на ферме, а деревенский кузнец, который за четыре минуты объяснил мне устройство моей собственной жизни через инструмент, стоявший у меня в ту минуту в руках, и сделал это, ни разу не выйдя за пределы разговора о ковке.
Я поставил кувалду к стене.
— Спиридон Игнатьич. А если я в председатели пойду?
Он не удивился. Он даже не сразу ответил — сперва положил тягу остывать, потом обмёл наковальню.
— Гиблое дело. — Он подумал ещё. — Хозяйство рвань, скотина падает, мужиков нету, а бабы тебе не простят, если сорвёшься.
— Это я знаю.
— Ну и ладно, что знаешь. — Он взялся за меха. — Кузня-то у вас в колхозе своя есть?
— Есть. Не топлена с сорок девятого.
— Растопишь — приду. Поставишь кого-нибудь молодого, я его по воскресеньям погоняю, покуда руки не станут. За воскресенья мне ни трудодня не пиши, я этого не люблю.
Это был единственный его ответ — и означал он согласие.
Четвёртого февраля я поднялся на крыльцо правления и произнёс два слова.
— Я пойду.
Она отложила ручку и посмотрела на меня так, будто я опоздал.
— Тогда садитесь. У нас с вами двадцать четыре дня, и половину я потрачу на то, чтобы объяснить вам, во что вы влезаете.
— Половину?
— Вторую половину вы будете со мной спорить. Я вас знаю.
Она достала чистый лист и разделила его чертой пополам. Слева написала «может», справа «не может».
— Пишите первым вы. Что, по-вашему, председатель может.
Я написал шесть пунктов и был собой доволен ровно до той минуты, пока она не взяла карандаш.
Три пункта она вычеркнула сразу и молча. Ставить технику на поля — не может, техника не его. Устанавливать цену трудодня — не может, цена не назначается. Принимать в артель и исключать — не может, это собрание.
Против четвёртого — «нанимать людей со стороны» — поставила знак вопроса и сказала, что это как посмотреть и что мы к этому вернёмся в мае, и мы к этому в мае вернулись, и вышло скверно, но об этом в своём месте.
Два уцелевших пункта она перенесла на свою половину листа, дописала к ним ещё два и подчеркнула все четыре.
За тот час я узнал про должность председателя больше, чем узнал бы за год, и половину этого часа занимало вычёркивание.
Итак, слева стояло вот что. Правление подписывает справку на выезд — ту самую бумагу, без которой человек из деревни никуда не денется, и стоит на ней три подписи, из которых первая председательская. Правление распределяет наряды на работы, то есть решает, кто где будет числиться и по какой расценке. Председатель предлагает собранию, что сеять и на каком поле, и от того, как он это предложит, зависит, вспашут весной те восемнадцать гектаров или не тронут. И, наконец, председатель отвечает за фонды: семенной его, фуражный его, страховой его, и никто, кроме него, не решает, из чего их составлять и в каком порядке наполнять.
— Вот это. — Она постучала ногтем по слову «фуражный». — То самое, из-за чего вы согласились. Не спорьте, я вижу.
Справа стояло длиннее.
Председатель не распоряжается ни одним трактором и ни одним комбайном, потому что машины стоят в МТС, а работы идут по договору, который правление подписывает раз в год за полчаса и потом целый год выясняет, что же там было написано. Председатель не устанавливает ни заготовительных планов, ни сроков сдачи, ни базисных кондиций. Председатель не назначает цену трудодня: цена трудодня — это то, что останется после государства, после семян и после фуража, поделённое на число выработанных трудодней, и повлиять на неё он может только одним способом — чтобы хозяйство сработало лучше, чем в прошлом году. Председателя избирает собрание и снимает собрание, и обжаловать это некуда, потому что выше собрания в артели нет никого. А отвечает председатель за всё, что в хозяйстве случится, включая погоду, ящур и то, что сделает пьяный конюх в ночь на воскресенье.
— Знакомо звучит.
— Разница есть, и существенная. Сейчас вы отвечаете за то, чего не решаете. А будете отвечать за то, что решили сами. Это, Егор Кузьмич, разные виды бессонницы, и вторая, говорят, легче.
Потом она пододвинула к себе счёты, и разговор перестал быть приятным.
— А теперь про деньги.
— Клавдия Никитична…
— Про деньги. — Она подвинула лист. — Вы механизатор МТС и получаете деньгами. За минувший год у вас вышло около четырёхсот шестидесяти в месяц, и это, между прочим, лучший заработок в Кулигах после почтальона, который получает меньше, но регулярно. Председатель колхоза денег не получает. Председатель колхоза получает трудодни.
Она щёлкнула костяшкой.
— В нашем колхозе на трудодень в пятьдесят втором вышло восемьсот граммов зерна и двадцать четыре копейки. В пятьдесят третьем будет меньше. Считайте сами, вы это умеете.
Я посчитал. Считать было недолго.
— Налог с двора двести семьдесят два рубля в год, — досчитала она за меня. — Сестре на училище сто пятьдесят. Мать на ферме, у неё трудодней много, а хлеба по ним третий год недодают. И теперь вы приходите домой и объясняете Прасковье Тимофеевне, что нашли способ получать вместо четырёхсот шестидесяти рублей — двадцать четыре копейки.
— Двадцать четыре копейки и восемьсот граммов.
— Не паясничайте. Вы прекрасно поняли.
Я и вправду понял. Понял я, впрочем, немного раньше — во дворе конторы второго числа, — и от того, что мне это сейчас разложили на бумаге, ничего не изменилось.
— А ещё есть вопрос, который вам задаст первый же грамотный человек в зале. Член ли вы артели.
— Я в «Пути Ильича» с рождения.