Страница 46 из 76
Гарь мы подняли двадцать седьмого и двадцать восьмого сентября, двумя машинами, за полтора дня.
Пахали Тюрин и я.
Тюрину я сказал правду — всю, включая договор, — обманывать в таком деле человека, у которого за плечами двадцать пахот, нельзя, да и без него я бы не справился: у переделанного корпуса ход другой, и держать глубину на нём тяжело.
Он выслушал, посмотрел на срезанные отвалы и сказал:
— Значит, так. Если спросят — я не знал.
— Договорились.
— А если очень спросят, — прибавил Тюрин, — я скажу, что знал.
Больше мы к этому не возвращались.
Земля за плугом шла непривычно: не глянцевым перевёрнутым пластом, как ложится при отвальной вспашке, а рваными комьями, серо-бурыми, с торчащей стернёй, и поле после нас выглядело неубрано и неопрятно, будто работу бросили на середине.
Двадцать восьмого под вечер на Гарь приехал Лыков.
Он ни о чём не спрашивал и рта не раскрыл. Он объехал край поля на своей машине — той самой, которую я ему вернул тринадцать дней назад, — заглушил её, слез, прошёл шагов сорок по нашей пахоте, потоптался, зачем-то ковырнул носком сапога и поехал обратно.
Назавтра, на разнарядке, он произнёс единственную фразу, и произнёс её Плахину — не мне, — но так, чтобы слышали все:
— Оно, конечно, наука. Только пахать-то за него будем мы, а срамиться перед соседями — тоже мы.
И вот это было хуже любого доноса и точнее любого возражения Гринберга. Доносить он не собирался. Он сказал ровно то, что думали ещё пятеро.
Я стоял на краю поля и смотрел, и мне было не по себе.
Всякий человек, выросший на картинке «правильно вспаханного поля», в эту минуту чувствует, что сделал плохо. Картинка сидит глубже любых знаний, и спорить с ней бесполезно: она не рассуждает, она просто говорит, что ровное — хорошо, а рваное — плохо.
Правоту свою я мог доказать в августе следующего года — не раньше, потому что земля отвечает раз в год и отвечает не сразу, и никакой другой срок ей назначить нельзя ни приказом, ни договором, ни доброй волей восьми человек.
До августа следующего года оставалось одиннадцать месяцев.
За эти одиннадцать месяцев случилось всё, о чём пойдёт речь дальше, и восемнадцать гектаров на песчаном взлобке за оврагом лежали себе тихо, зарастали к весне овсюгом и осотом, никого не интересовали и числились нарушением договора у одного-единственного человека — того, кто их поднял.