Страница 12 из 76
Я остановился в дверях.
— Бумагу свою забери.
— Не заберу.
— Это ещё почему?
— Потому что она вам нужна, а мне нет. Я в ней ничего не прошу.
И вышел.
Он позвал меня в четыре часа дня. За эти часы я успел передумать многое, и, скажу честно, среди передуманного была мысль, что бумагу он выбросил и что я потерял три ночи и последнее, что у меня оставалось от репутации. Мысль была разумная. Я и сейчас считаю, что она была разумная.
Полторы страницы лежали на столе, и на них были карандашные пометки. Значит, читал не один раз.
Гречко сидел, положив руки на стол,был он ещё не пьян, но уже близко к тому.
— Двадцать девять машин, — сказал он. — Ты их когда обошёл?
— За три дня, пока вы меня не принимали.
— Один ходил?
— Один, помощников мне не полагается.
— И под каждую лазил?
— Под двадцать две. Под семь не лазил, там и сверху видно.
Он помолчал.
— Тут у тебя написано, что девять машин можно поднять за неделю силами мастерской. Это как? У меня мастерская работает с семи до семи, и она не справляется.
— Она справляется. — Я подошёл к столу. — Она делает то, что ей дают в наряде. В наряде срочное. Срочное — это то, что сломалось сегодня. И выходит, что за весь год мастерская ни разу не занималась тем, что стоит с весны, потому что оно не срочное. Оно просто стоит.
Гречко смотрел на меня и молчал так долго, что я успел пожалеть о сказанном.
— Ну хорошо. Дальше.
— Дальше надо ремонтировать не машины целиком, а узлы — партиями. Не гонять одну машину от начала до конца, а снять со всех девяти одинаковые узлы и делать их подряд, партией. Человек, который восемь раз подряд перебирает один и тот же узел, на четвёртом начинает делать его вдвое быстрее и вдвое лучше. Тут не про старание. Тут про то, что руки запоминают.
— Это я знаю, — сказал Гречко. — Это фронтовая ремонтная база так работала.
— Значит, я вам ничего нового не сказал.
— Знаю. — Он вдруг стукнул ладонью по столу, и стакан подпрыгнул. — Знаю я, Ветлугин! Я это знал, когда ты ещё в школу ходил! А теперь скажи мне, кто это будет делать, когда у меня главный инженер в отпуске, механик один на две зоны, а бригадиры мне каждое утро приносят наряды, в которых всё расписано, и по этим нарядам с меня спрашивают в области. Мне что, наряды отменить?
— Не отменять. Три дня.
— Какие ещё три дня?
— Дайте мне три дня и девять машин из списка, — сказал я. — Наряды не трогаем, мастерская работает как работала. Я беру только тех, кто сегодня всё равно не занят: подсобных, прицепщиков, кто на больничном по лёгкой. И ещё кузнеца, на два часа в день.
— И что ты мне сделаешь за три дня?
— Три машины на ходу.
Он засмеялся, и смех вышел нехороший.
— Три машины.
— Три машины, — повторил я. — Если через три дня их не будет, я вам эту бумагу сам сожгу и больше не приду.
Гречко перестал смеяться и опустился на стул.
Я потом много раз видел, как этот человек принимает решения, и всякий раз это выглядело одинаково: он сперва тянул до последнего, потом искал, куда сесть, а сев — решал мгновенно и уже не переигрывал.
— Три дня, — сказал он. — Наряд не выпишу.
— И не надо, я на него и не рассчитывал.
— Людей своим приказом не дам. Захотят — пойдут, не захотят — твоё дело.
— Пусть сами решают.
— Со склада ничего не получишь.
— На склад я и не пойду.
— И вот что, Ветлугин. — Он посмотрел на меня в упор. — Ты мне это откуда всё принёс? Кто тебя научил про узлы и про то, что руки запоминают?
Вот он, тот самый вопрос. Я его ждал с первой страницы и приготовил три ответа, и все три были плохие.
— В армии, — сказал я. — Я в ремроте служил, в танковом. Там иначе нельзя было.
— В ремроте, — повторил Гречко.
Он смотрел на меня секунд десять — так же, как смотрел на мою руку с ключом Спиридон, и я в третий раз за неделю почувствовал под собой лёд.
— Ладно, — сказал он наконец. — В ремроте так в ремроте.
Он придвинул к себе стакан, подержал и отставил.
— Иди. Начнёшь завтра. И запомни, Ветлугин: сам заварил — сам расхлёбывай. Выйдет — поговорим. Не выйдет — я тебя даже ругать не стану, я просто забуду, что ты приходил.
Я вышел на крыльцо и постоял, привыкая к свету.
Двадцатое июля, четыре часа дня, до жатвы четырнадцать дней. Три дня мне дали, людей не дали, склад закрыли.
А вот право выбирать людей он мне отдал — и не заметил, что отдал.