Страница 16 из 38
Вопрос получился жестче, чем я собиралась. Саша не ответил сразу, перестроился в соседний ряд и только потом произнес:
— Сначала второе. После развода я компенсировал Полине то, что пропустил: покупал нужное до просьбы, решал задачи раньше нее. Потом она объяснила, что моя вина не должна становиться ее дополнительным родителем. Теперь стараюсь спрашивать. Получается не всегда, как видно по сумке.
— Она приняла ее не из жалости.
— Знаю. Иначе не позволила бы мне почувствовать себя настолько нелепо при передаче.
За окном тянулись мокрые стены и ранний московский сумрак. Разговор о Полине коснулся места, которое неделю назад я оставила закрытым.
— Я хотела ребенка, — сказала я.
Саша чуть крепче взял руль, но не повернулся ко мне, сохраняя внимание на дороге.
— Толя в первые годы говорил, что нам нужно пожить для себя. Потом следовало получить повышение, закончить ремонт, съездить в хороший отпуск. Каждый раз причина выглядела временной, а я соглашалась еще на год, потому что любовь представлялась мне умением не давить. К тридцати восьми он сказал, что детей не хочет вообще. Не «пока», не «подумаем», а никогда.
Я смотрела на собственное отражение в боковом стекле. Оно дробилось в каплях и все равно оставалось моим.
— Почему вы остались? — спросил Саша. В его голосе не было обвинения, но и удобного ответа он мне не предложил.
— Потому что мне было тридцать восемь, отца уже не было, а за спиной лежали шестнадцать лет брака. Уйти означало признать, что все эти годы я ждала разрешения человека, которому было удобно без ребенка. Я называла это совместным решением даже перед Лидой. Повторяла достаточно долго и почти поверила.
Саша свернул к набережной и остановился на разрешенном месте. Двигатель продолжал работать, дворники размеренно снимали воду со стекла.
— А теперь у него будет ребенок, — сказал он.
Не вопрос. Факт, которому он не стал придумывать утешительную сторону.
— Да. С женщиной, которую я привела в наш дом. И хуже всего то, что иногда я злюсь не только на них. Я злюсь на этого ребенка, хотя он еще ничего не сделал. Потом ненавижу себя за это. Карина положила ладонь на живот и спросила, неужели я могу отнять у малыша дом. Толя говорит о настоящей семье так, будто двадцать три года со мной были приемной.
— Вы злитесь не на ребенка. Вы злитесь на то, что его существованием оправдывают сделанный вам вред. И на потерю выбора, который ваш муж растягивал, пока время не стало еще одним аргументом в его пользу.
— Вы не можете знать, на что именно я злюсь.
— Не могу, — согласился он. — Тогда скажу точнее: я услышал в ваших словах эту потерю. Если ошибся, вы вправе меня поправить.
Я расстегнула верхнюю пуговицу пальто. В салоне стало жарко, хотя печка работала едва слышно.
— Не ошиблись.
Он выключил двигатель. Тишина в машине не требовала от меня немедленно стать благодарной.
— Я не скажу, что у вас обязательно еще будет ребенок, — продолжил Саша. — Не потому, что считаю надежду глупой. Просто такое обещание было бы распоряжением вашим телом и будущим, о которых я ничего не знаю. И не стану предлагать Полину как доказательство того, что дети могут появиться в жизни другим способом. Она моя дочь, не компенсация за вашу потерю. То, чего вы хотели и не получили, нельзя уменьшить правильной фразой.
Я прижала затылок к подголовнику. В горле стояло плотное, горячее давление, но плакать не хотелось. Хотелось запомнить, как звучит признанная потеря, когда ее не спешат закрыть чужим оптимизмом.
— Лида сказала бы, что вы подозрительно обучаемый мужчина.
— Передайте Лиде: обучение сопровождалось дорогостоящими ошибками и повторной сдачей экзамена.
Уголок его рта дрогнул, но взгляд остался серьезным: свою прошлую ошибку он не превращал в удачную шутку.
— Она потребует диплом.
— Покажу решение о разводе. Там проставлены печати.
Юмор не отменил сказанного, только вернул нам воздух. Саша снова завел машину и довез меня до дома. У подъезда мы договорились, что в восемь он зайдет за мной, и разошлись без прикосновения. Мне хотелось, чтобы он задержал ладонь на моей руке, но просить я не умела, а угадывать он принципиально отказывался.
Без трех минут восемь в дверь позвонили.
Я еще не успела переодеться. Синее платье лежало на кровати, волосы после душа оставались влажными. Решив, что Саша приехал раньше, я открыла, не спросив через домофон.
На площадке стоял Толя.
В одной руке он держал бумажный пакет из пекарни возле нашей старой квартиры, в другой — связку ключей. От пакета пахло капустным пирогом с тмином, который мы покупали по воскресеньям, когда я не хотела готовить.
— Ты нашел адрес слежкой, — сказала я. Не вопрос. Темная машина возле дворца наконец получила владельца.
— Я увидел, куда ты поехала, потому что волновался. Ты сняла жилье неизвестно у кого и никому из семьи не сообщила. Не нужно называть заботу слежкой только потому, что тебе сейчас выгодно видеть во мне угрозу.
— Уходи.
— Надя, я принес ужин. Давай хотя бы поговорим без театра на лестнице. Соседи не обязаны слушать подробности.
Он поднял пакет. Теплый запах прошел в квартиру, и память сработала раньше достоинства: воскресный стол, чай с лимоном, Толя, читающий новости вслух, моя рука на спинке его стула. Ничего из этого не было любовью само по себе, но из таких деталей состоял дом, который я потеряла.
Я отступила, и Толя вошел.
Именно этого отступления я потом стыдилась сильнее всего.
Он прошел на кухню так уверенно, будто маленькая квартира была временным кабинетом наших переговоров. Поставил пирог рядом с оранжевым чайником, осмотрел узкую столешницу и потертый стол.
— Теперь понимаю, почему ты так держишься за деньги от доли. Здесь невозможно нормально жить. Если перестанешь воевать со мной, оценку можно возобновить быстро.
— Ты пришел обсудить выкуп или проверить, достаточно ли мне плохо?
— Я пришел потому, что вчера Карина устроила истерику из-за детской. Ей не подходит ни один цвет, она требует продать диван, боится оставаться одна. Я смотрел на нее и думал, что с тобой мы могли просто сидеть на кухне. Ты не превращала каждое неудобство в катастрофу.
Он достал из кармана ключ от нашей квартиры и положил на стол между нами. Латунная рыбка на моей связке осталась в сумке; на его кольце висел только строгий черный брелок.