Свидание со смертью

Вместо этого, пока я снова шагал по ее дому, я поддался непреодолимому порыву удержать ее в своих объятиях, подчиняясь ее власти над собой. Одурманенный и потерявший рассудок, жаждущий еще более глубокого глотка ее сути, почти сломленный ощущением того, как ее нежный и жгучий, полный любопытства дух поднимается и обвивается вокруг моего, я боролся с искушением ответить на ее ласки.

С огромным трудом я подавил этот голод, эту жажду. Я и так уже сделал достаточно, чтобы нарушить ее покой.

Голова Хелены покоилась на моем плече, пока я нес ее через гостиную с кремовыми стенами и мебелью в желтой обивке.

В отличие от моего прошлого визита, большую часть поверхностей, включая пол, покрывал беспорядок.

Несомненное свидетельство того, насколько сильно она, должно быть, потеряла почву под ногами.

Ее улыбающийся плюшевый ананас теперь валялся на полу рядом с пушистым пледом, который она, должно быть, в какой-то момент скинула. Пустые кружки загромождали журнальный столик вместе с несколькими книгами и упаковками от еды. Стопки романов и иллюстрированных книг были разбросаны по полу вокруг стола вместе с небольшой коллекцией ручных кукол.

Лифчик с лимонным принтом свисал со спинки дивана.

Погруженный в блаженство от близости с ней, я лишь краем глаза фиксировал детали обстановки, поворачивая за угол — мимо фотографий на стенах, стопки писем на кухонной стойке, блокнотов с подсолнухами, исписанных округлым, размашистым почерком.

Через мгновение мне придется отпустить ее. А затем мне придется уйти. И не возвращаться, пока всё это не закончится.

В следующий раз, когда я ее увижу, мне также придется сделать то, что я должен был сделать с самого начала.

Свою работу.

В ее спальне вдоль стен и по потолку висели розовые и фиолетовые гирлянды, заливая всё вокруг перламутровым, пастельным свечением, до боли похожим на ее собственное свечение. Двуспальная кровать была завалена подушками в богемном стиле.

Я осторожно опустил ее на пестрое желто-синее стеганое покрывало с узором пейсли.

Хелена пробормотала что-то невнятное, веки ее затрепетали, а пальцы вцепились в ткань моего плаща — всё это говорило о том, что она оставалась в сознании. Еще один сюрприз.

И хотя я вытащил руки из ее объятий, оставляя ее на матрасе, она цеплялась за меня, ее ладони соскользнули и крепко сжали воротник моих одежд, а нити ее души сжались вокруг темных ветвей моей собственной.

ее сущность влила в мою новую порцию этого летнего жара, растапливая и обжигая меня, словно я замерз до смерти и забыл, каково это — шагнуть в теплую воду.

Черт, как же хорошо она ощущалась — словно тропический бриз с примесью чистейшего морфина.

— Рай, если он и существовал, был местом, где я никогда не планировал побывать, но черт побери, это было чертовски близко.

Хелена.

Отчаянное желание покончить с этим, пока я окончательно не сдался и не слил свою душу с ее, заставило меня проскрежетать ее имя своей душой, которую я — нерешительно — попытался высвободить из ее объятий. Я надеялся, что она проявит милосердие, что ее сущность последует моему примеру и тоже ослабит хватку. Вышло наоборот: она лишь сильнее сжалась и потянула за мою, оказавшись истинной пожирательницей.

Ее дух оказался на редкость сильным, и нечто вроде стона сорвалось с моих губ, когда я уперся костлявыми руками по обе стороны от нее, удерживая себя над ней, в то время как она цеплялась за меня всем телом и духом, и наши души переплелись так тесно, что это грозило распустить меня по ниточкам. Затем эта ее золотистая сущность принялась нагревать и закалять мою, принеся с собой жар ее эмоций: надежду, печаль, нежность и, да, страх.

Впрочем, этот страх был совсем не тем, который ей полагалось бы испытывать — не ужасом перед темным неизведанным. Напротив, читая обнаженную натуру ее духа своей собственной и будучи не в силах вырваться из ее пленения, я распознал трепет, который одновременно очаровывал меня и обжигал своей мощью. Трепет, связанный с ее последними желаниями.

Иногда, забирая души, я слышал отголоски их предсмертных стремлений — всегда оставшихся неосуществленными.

Обычно время истекало в тот самый момент, когда они оказывались в моей власти.

С Хеленой всё было иначе.

Ее последние желания проплывали сквозь меня мягким эхом. День, проведенный с лучшей подругой. Визит к родителям. Клубничный торт.

И поцелуй… со мной.

Страх, который я уловил в ней, немыслимым образом касался вовсе не ее смерти и не мысли о том, что ни одно из ее желаний не исполнится, а моей реакции на них. На ее последнее желание.

Она боялась моего отказа.

Откуда ей было знать, что если бы мне когда-нибудь даровали последнее желание, я бы пожелал того же самого. От нее.

Поэтому я сделал то, чего делать было категорически нельзя, и сдался, когда — несмотря на этот немыслимый страх — одна ее рука отпустила мой воротник и скользнула в темноту моего капюшона. Теплая ладонь нащупала щеку, которой у меня не было, в то время как второй рукой, все еще намертво вцепившейся в мой воротник, она притянула меня к себе.

Подобно притяжению самой смерти, я не смог бы отказать ей, даже если бы захотел.

И все же ничто не могло меня к этому подготовить.

Целуя меня, прижимая свои мягкие губы к обнаженным костям моих зубов, она взорвала мою душу, уничтожив ее — и меня — на все оставшиеся времена. И я позволил ей это. Приветствовал полное аннигилирование того существа, которым был до этого момента. Лишь уступка тому, что мне действительно хотелось сделать в ответ — вернуть свой человеческий облик и поцеловать ее в ответ, показав, насколько сладким может быть вкус смерти.

Я уже дал себе зарок, что не посмею.

Последствия этого поцелуя, осознание того, что другого такого никогда не будет, будут преследовать меня всю вечность.

Моя теперь уже трепещущая душа глухо стучала в одновременно жестоких и милосердных объятиях ее души, имитируя фантомное сердцебиение — словно ее прикосновение обладало силой, противоположной моей: возвращать жизнь опустошенным, а не подбирать осколки после опустошения смерти.

Ни одна сущность ни на небесах, ни в аду не смогла бы уничтожить меня более сокрушительно.

После этого последнего запретного поступка, самого запретного из всех, что я совершил или позволил себе до сих пор, я не мог больше видеться с ней. Не до тех пор, пока не придет время. И не смел заходить дальше… хотя мне безумно хотелось.