Страница 57 из 133
Нет. Но лишь потому, что я не помнил собственного прошлого. Я знал лишь факты своей нынешней реальности.
Может быть, Йоханн что-то понял обо мне — и тогда его недавние слова обретали куда больший смысл. Не то чтобы я понял, что именно он имел в виду, но хотя бы то, зачем он вообще их произнес.
Пусть догадывается обо мне сколько душе угодно. Лишь бы оставлял меня в блаженном неведении.
— Седрик, — продолжил я, — судя по всему, пронюхал об этой детали моего положения. Я полагаю, он хочет, чтобы я добровольно передал ему свою роль с тем расчетом, что он отдаст свое единственное помилование тебе. Заключить с ним такую сделку означало бы поверить на слово, что он выполнит свою часть уговора. Учитывая же, что в тот момент право помилования принадлежало бы ему, а не мне, я…
— Вот почему ты сказал, что не доверяешь ему и он не сдержит обещания.
Я промолчал. Потому что она была права.
— Но… — осторожно начала она, и ее губ коснулась едва заметная улыбка, — это значит, что хотя бы на секунду ты действительно рассматривал этот вариант. Переговоры с ним.
Правда ли это? Боже… неужели?
— Только я не понимаю, — сказала она. — Что бы стало с тобой в таком случае?
— Я бы ушел дальше, — быстро ответил я.
— Ты имеешь в виду, что отправился бы в один из тех котлов? То есть… умер бы? Эм. Насовсем?
— Да, — бросил я, надеясь, что мы сможем закрыть эту тему — весь этот разговор.
— Ты этого не хочешь, — догадалась она.
— Мне нравится моя работа, — ответил я. — При всех ее недостатках.
Это не было ложью. Хотя слово «нравится» казалось сильным преувеличением.
Она кивнула, словно это показалось ей вполне логичным, и опустила взгляд на землю.
— Хелена, — позвал я, и она подняла голову. Глаза ее заволокла дымка, хотя я не мог быть уверен в причине. Не то чтобы у нее не было поводов для расстройства. — Эта единственная жизнь… Я не помню подробностей, но… я знаю, что уже потратил свою. По крайней мере, я знаю, что ее у меня нет — если вообще когда-либо была.
Она снова кивнула.
— Я так и думала, что именно к этому выводу пришел Йоханн. Что ты уже отдал ее кому-то другому.
— Если бы это было не так, — произнес я, — и она все еще оставалась у меня… знай, я отдал бы ее тебе. После всего… ну, это было бы меньшим из того, что я мог сделать.
Она вспыхнула, и по ее щеке скатилась слеза, хотя она тут же смахнула ее и отмахнулась той же рукой, внезапно смутившись.
— Это… мило.
Мило? До сих пор никто и никогда не называл меня так.
Хотя я говорил чистую правду. Я бы отдал ее ей.
И одному Богу известно, что бы я натворил, если бы думал, что Седрику можно верить на слово…
Но он был крысой. А я был — и останусь — жнецом на веки вечные.
А это значило, что мне нужно отправить Хелену домой, привести чертовы дела в порядок и снова включиться в игру.
— Ты готова? — спросил я ее.
Она снова кивнула. Затем разжала мертвую хватку на ремешке поношенной тыквенной сумочки и опустила руки по швам. Словно жертва, приготовившаяся к закланию…
— Так мне просто… стоять здесь?
Между нами снова повисла тишина. Мне не хотелось говорить ей ни «да», ни «нет». По правде говоря, ей вообще ничего не нужно было делать. Но я не мог вести себя с ней холодно в этот момент, не так, как раньше. Флора, пожалуй, была права насчет моего поведения.
Поэтому я поднял костлявую руку, подманивая Хелену пальцем и стараясь сделать голос как можно мягче.
— Подойди.
Я рассчитывал, что она сделает шаг ко мне, сократит расстояние, разделяющее нас, и мне не придется ловить ее и притягивать к себе, как я делал раньше, словно безжалостный паук, хватающий добычу. Вместо этого Хелена бросилась на меня точно так же, как в том переулке за библиотекой, снова обвив руками мои плечи, словно импульс обнять меня был тем, что она до этого моменты изо всех сил пыталась сдерживать.
Я подхватил ее на руки и в то же движение влил свою темную, холодную сущность в ее грудь, ухватившись за эту солнечную душу — легкие усики изогнулись и оплели ее бледно-золотое естество, а языки тьмы смаковали — упивались — ее теплом.
— Смерть, я…
Она не успела договорить: я слегка сместил ее душу, ослабив ее самую капельку, ровно настолько, насколько было нужно.
Сопротивление, которого я ожидал и о котором предупреждал, так и не возникло.
Она сдалась мне — телом и душой. Я замер с ней на руках, сраженный изнурительным пиром чужеродных ощущений. Ее теплое тело почти ничего не везло в моих холодных костлявых руках, ее мягкость убивала меня, идеально умещаясь между моими ребрами. Эта обжигающая жидко-золотая душа, плавная и податливая в опустошенной, жадной хватке моей собственной.
Я мог бы оставаться с ней так вечно. Затерявшись в аромате ее кожи. Зачарованный и околдованный ее нежным весом. Пьяный ее палящим духом, жар которого был одновременно слишком сильным и недостаточно горячим.
До сих пор я никому из людей не позволял прикасаться ко мне, но подозревал, что никто другой и не смог бы заставить меня почувствовать то же самое, что она. Почти так, будто она вдохнула жизнь в ту тихую гниль, которой принадлежал я сам.
Эта мысль была опасной, и искушение оставить ее при себе — прижимать к себе вот так, словно она была моей, — навсегда поглотило бы меня, если бы я позволил себе поддаться.
Она не принадлежала мне. И не могла принадлежать.
Я должен был отпустить ее. В каждом из возможных смыслов этого слова. Должен был.
— Так я заставил себя пройти сквозь портал, скользя в ее гостиную, и невидимая мембрана, разделяющая наши миры, рябью растворилась позади нас.
Мне пришлось остановиться, когда — совершенно неожиданно — ее душа сама пустила побеги. Словно новые ростки на хрупкой лозе, эти тончайшие усики начали обвивать и вползать в атакующие щупальца моих собственных, усиливая все ощущения до предела.
Боже, это опьяняющее создание.
Один лишь духовный вкус ее существа — яркий и сладкий, одновременно мягкий, как лепестки цветов, и терпкий, хрустящий, как белое вино, но горячий, как расплавленный мед, — запрещал мне отпускать ее. Ощущение того, как она обвивает меня вот так, снова заставило меня усомниться в необходимости отпустить ее, хотя я должен был освободить ее дух в тот самый миг, как благополучно провел через портал.