Страница 9 из 36
Глава 5
Глава 5
— Вера Дмитриевна, можно вас на секунду?
Молодая женщина ловит меня у поста медсестёр, лицо бледное, глаза красные, будто плакала всю ночь.
— Слушаю, — останавливаюсь, узнаю её — дочь пациента из седьмой палаты, старик с пороком клапана, которого Наталья два дня назад списала в паллиатив.
— Вы правда хотите его оперировать? — голос дрожит.
— Хочу и буду, — отвечаю. — Через час.
— Наталья Соболева сказала мне вчера… — она мнёт край куртки пальцами, не решаясь продолжить.
— Что сказала?
— Что вы самоубийца. Что вы возьмётесь за безнадёжный случай, лишь бы что-то кому-то доказать, и убьёте отца на столе, — слова выливаются быстро, сбивчиво, будто она давно репетировала эту фразу и боялась забыть. — Я боюсь, Вера Дмитриевна. Он всё, что у меня осталось.
Смотрю на неё — измученная бессонницей женщина лет тридцати, вцепившаяся в куртку, будто в спасательный круг.
— Присядем, — говорю тихо, указывая на скамью у окна.
Садимся рядом. Беру её холодную ладонь в свои.
— Ваш отец умрёт без операции. Через месяц, может, через два, — говорю прямо, без смягчений. — Порок прогрессирует, сердце изнашивается с каждым днём. Паллиатив в его случае — не забота, а отказ от борьбы.
— А если вы ошибётесь? — она вскидывает на меня глаза, полные слёз. — Если Наталья права?
— У меня пятнадцать лет операций на открытом сердце и статистика лучше, чем у любого хирурга в регионе, — говорю. — Я не прошу вас верить мне на слово. Прошу довериться цифрам.
— Она говорила очень уверенно, — женщина мнёт край рукава. — Будто точно знает, о чём говорит.
— Наталья Викторовна умеет говорить уверенно, — отвечаю. — Это не то же самое, что быть правой.
— Она сказала, вы делаете это назло бывшему мужу.
Молчу секунду, подбирая слова, способные достучаться сквозь страх.
— Возможно, у меня и правда есть личные причины бороться сейчас сильнее обычного, — признаю. — Но я не рискую жизнью вашего отца ради чужих обид. Я хирург прежде всего. Клятву давала не мужу — пациентам.
Она смотрит на меня долго, изучающе, потом опускает голову, плечи вздрагивают беззвучным плачем.
— Хорошо, — шепчет наконец. — Оперируйте. Только… спасите его.
— Сделаю всё возможное, — отвечаю и сжимаю её ладонь крепче.
— А если что-то пойдёт не так? — она поднимает голову, глаза мокрые, но взгляд уже другой, чуть тверже. — Я хочу знать правду сразу, без прикрас.
— Расскажу всё как есть, — обещаю. — Каждый час, если понадобится.
Она кивает, вытирает щёки ладонью, и в этом жесте вдруг проступает решимость, похожая на мою собственную.
Операция начинается ровно в назначенное время. Захожу в предоперационную, надеваю перчатки, смотрю на пациента — старик, семьдесят три года, лицо изборождено морщинами, дыхание тяжёлое даже под наркозом.
— Начинаем, — говорю ассистенту, найденному через знакомого из соседнего отделения — своего, взятого не по распоряжению Натальи.
Часы идут медленно, растягиваются в бесконечную ленту сосредоточенности. На четвёртом часу, изучая предыдущие анализы пациента перед следующим этапом, замечаю несостыковку — дозировка препарата, назначенного при последней консультации, превышена почти вдвое против нормы для его возраста и веса.
— Это её назначение, — тихо говорит ассистент, глядя на подпись внизу листа. — Соболева.
— Вижу, — отвечаю коротко, корректирую дозу немедленно, объясняю анестезиологу изменения.
— Ещё пятнадцать минут — и препарат бы ввели полностью, — говорит ассистент, качая головой. — При его сердце это могло стать последней каплей.
— Не будем об этом сейчас, — отвечаю сухо. — Работаем дальше.
Продолжаю операцию, стараясь не думать, сколько ещё подобных ошибок прячется в историях болезни других пациентов Натальи, кому не повезло оказаться на моём столе вовремя.
Восемь часов спустя монитор показывает ровный, стабильный ритм. Снимаю перчатки, чувствую, как плечи наконец расслабляются от многочасового напряжения.
— Готово, — говорю команде. — Он справится.
В коридоре меня ждёт Андрей. Стоит у окна, руки в карманах, лицо каменное.
— Нам нужно поговорить, — произносит он тихо, почти шёпотом, когда подхожу ближе.
— Устала, Андрей. Не сейчас.
— Сейчас, — он делает шаг ближе, понижает голос до предела. — Ты переходишь черту, Вера. Копаешься в чужих назначениях, находишь ошибки, тычешь всем в лицо. Думаешь, это тебе с рук сойдёт?
— Я исправила чужую ошибку, — говорю жёстко. — Спасла человеку жизнь. Извини, если это тебя расстраивает.
— Если ты вынесешь сор из избы, — он придвигается вплотную, глаза холодные, незнакомые, — я лишу тебя лицензии. Я главврач. У меня достаточно рычагов, чтобы сделать твою жизнь невыносимой.
— Ты мне угрожаешь прямо в больничном коридоре?
— Предупреждаю, — отвечает он тем же тоном, что и несколько дней назад в моём кабинете. — В последний раз по-хорошему.
— А если я не остановлюсь? — спрашиваю прямо, глядя ему в глаза. — Что тогда, Андрей? Уволишь? Найдёшь ещё способ унизить перед коллективом?
— Не заставляй меня выбирать между тобой и клиникой, — говорит он тихо, почти умоляюще, но тут же лицо снова каменеет. — Ты знаешь, что я выберу.
— Знаю, — киваю. — Выбирал уже, полгода назад, тайком от меня.
Смотрю на него долго, пытаясь найти в этом лице человека, с кем прожила тринадцать лет. Не нахожу.
— Спасибо за предупреждение, — говорю ровно и прохожу мимо, не оборачиваясь.
Домой добираюсь ближе к ночи, вымотанная до предела. На парковке у клиники останавливаюсь резко — машина стоит криво, будто присела набок.
Подхожу ближе. Оба передних колеса спущены, резина порезана явно ножом, аккуратными длинными разрезами. На водительской двери, прямо по краске, глубокими царапинами выведено одно слово — «ШЛЮХА».
Стою секунду, не в силах пошевелиться, глядя на исполосованную дверь. Потом достаю телефон, вызываю такси дрожащими пальцами, набирая номер с третьей попытки.
Машина приезжает через десять минут. Сажусь на заднее сиденье, отворачиваюсь к окну, и только тогда позволяю себе заплакать — беззвучно, без всхлипов, слёзы просто текут по щекам одна за другой.
Водитель косится в зеркало заднего вида, но молчит, включает радио тише.