Страница 84 из 89
— Операция была фальшивкой, отец, — перебил я, делая шаг вперед, и он отступил назад, вжавшись спиной в гнилые доски сортира, которые жалобно скрипнули под его весом. — Как и твоя забота, как и твоя любовь, которой никогда не существовало… Я знаю все — про машину, про то, что ты хотел сделать, про то, что ты сделал с матерью Дагмары, с ее отцом, с ее бабкой… Знаю про все твои манипуляции вокруг Дагмары, про то, как ты использовал Карину в своих целях, — хмыкнул, закатив глаза, — да что только я не знаю… Все, Сулейман. Каждая капля крови на твоих руках, каждое преступление, каждое убийство, каждое разрушенное сердце…
Он смотрел на меня так, будто видел призрака. Впервый в его глазах я увидел страх, но страх быстро уступил место другому — старой, въевшейся в кровь ненависти, которая всегда была между нами, которая росла и крепла с каждым годом, с каждым моим шагом, с каждым его ударом. Удивительно, но по силе отцовская любовь сравнима только с отцовской ненавистью…
Он выпрямился, одернул пиджак, поправил воротник — собирал себя по кускам, как разбитую вазу, пытаясь вернуть ту маску величия, за которой прятал свою гнилую, прогнившую насквозь душу…
— Ты смеешь обвинять меня, щенок? — зашипел он, — Я строил империю, пока ты играл в игрушки. Я создал все это — деньги, власть, влияние, связи, которые держат этот мир. А ты? Ты только и умел, что трахать шлюх и проматывать наследство, которое я заработал кровью и потом! И эту… эту деревенскую дрянь, которая прикинулась невинной овечкой, а сама прыгнула ко мне в постель, как только увидела, что у меня больше денег, чем у тебя…
— Заткнись! — мой голос сорвался на рык, я сделал еще шаг, чувствуя, как кровь приливает к лицу, как кулаки сжимаются сами собой, как в груди разгорается огонь, который я сдерживал так долго, так мучительно, так отчаянно. — Не смей о ней! Не смей произносить ее имя! Ты не имеешь права даже думать о ней!
— О, я буду произносить! — он усмехнулся, — Ты думаешь, она тебя любит? Она просто искала, кто даст больше — и я дал, я дал ей все, и она дала мне наследника, того, кто заменит тебя, заменит всех вас, никчемных, слабых, неспособных даже на то, чтобы быть достойными сыновьями! Это тебя так выбесило? Боишься бабла лишиться?!
Эти слова стали последней каплей — ярость захлестнула меня темной, горячей волной, и я рванул вперед, сбивая его с ног, и мы упали в грязь, в прелые листья, и я навис над ним, сжимая его горло, чувствуя, как его пульс бьется под моими пальцами — быстро, испуганно, по-человечески… Хоть что-то у этого монстра было как у человека!!!
— Ты убил их! — кричал я, чувствуя, как слезы жгут глаза, как голос срывается на хрип, как все те годы боли и унижения вырываются наружу одним страшным, долгим, отчаянным воплем. — Ты убил ее отца! Ее мать! Бабушку! Да это ты мать довел своими изменами и отношением наплевательским! Когда она была при смерти, ты тусил в Турции с очередной своей любовницей! За что?! За что, папа?! Ответь мне! Ты же человек, а не зверь! Почему так жестоко?! Прицельно направить в меня машину, чтобы замочить?! Ты же дал мне жизнь, и я не просил об этом, я не выбирал быть твоим сыном, но я им стал, и все, что я хотел — это чтобы ты просто был отцом, просто был рядом, просто любил меня!
— Я — больше, чем человек! — прохрипел он, пытаясь сбросить меня с себя, его лицо исказилось гримасой ненависти и страха, и он уже не был тем величественным Сулейманом Черчесовым, перед которым трепетали министры и олигархи — он был просто старым, больным, одержимым зверем… — Я — бог в этом мире! И ты… ты просто ошибка, которую я должен был исправить еще в утробе, пока ты не родился, пока не стал тем, кого я презираю всем сердцем!
Он дернулся с неожиданной для его возраста силой, и я отлетел в сторону, больно ударившись плечом о гнилую дверь сортира — дерево с треском подалась, и я провалился внутрь, чувствуя, как вонь и сырость окутывают меня с головой, как гнилые доски впиваются в спину, но я не остановился, я выскочил, схватил его за пиджак и снова швырнул на землю — теперь уже без слов, только удары, глухие, тяжелые, отчаянные, каждый из которых был пропитан годами боли, которую он причинял мне и всем, кого я любил.
— Ты — чудовище! — орал я, нанося удар за ударом, чувствуя, как мои костяшки разбиваются о его лицо, как кровь смешивается с грязью, как его дыхание становится прерывистым, как он пытается защищаться, но я не даю ему ни секунды передышки. — Ты разрушил мою жизнь! Ты разрушил жизнь Дагмары! Ты разрушил жизни всех, кто был рядом с тобой! За что ты так ненавидишь нас?! За то, что мы не такие, как ты?! За то, что мы умеем любить?!
— Ты ничего не знаешь о любви, щенок! — прохрипел он. Его рука метнулась к моему горлу, сжимая с такой силой, что перед глазами поплыли темные пятна. — Я любил Марджану! Я любил ее так, как ты никогда не сможешь полюбить! Я бы все отдал за нее, весь мир, все деньги…
— Вранье! Именно потому, что ради нее ты не осмелился отказаться от власти и денег, ты ее и потерял! Ты сам это понимаешь! И потому не можешь это простить. Ни себе, ни окружающему тебя миру!
Я рванулся, сбрасывая его руки, и мы покатились по земле, сцепившись, как два диких зверя, забыв о том, что мы отец и сын, что между нами должна быть кровная связь, а не только кровь, пролитая в этой грязи…
— Дагмара моя! — заревел он, — И ты ее у меня не отнимешь! Ребенок, которого она носит, — мой! Он будет моим сыном, моим наследником, моим продолжением! А ты… ты просто грязь под моими ногами, ошибка, которую я должен был исправить!
Он рванул меня на себя, я почувствовал, как земля уходит из-под ног, как край обрыва, который мы не заметили в этой безумной борьбе, приближается с пугающей быстротой.
— Нет! — крикнул я, пытаясь ухватиться хоть за что-то, нависая над пропастью. Ладони царапались о камни. Пульс клокотал в горле, так же его царапая.
Я все же зацепился руками за что-то — корни, камни, выступ — и повис над пропастью, чувствуя, как пальцы разжимаются, как сила покидает меня, как внизу шумит Молочная река, холодная и быстрая, готовая принять меня в свои ледяные объятия…
— Держись, держись, — прошептал я сам себе, пытаясь найти опору ногами, но склон был слишком крутым, камни слишком скользкими, и я чувствовал, как мои пальцы медленно, неумолимо разжимаются.
Сулейман стоял на краю обрыва, тяжело дыша, его лицо было разбито и залито кровью, но в глазах горел огонь — огонь ненависти, огонь торжества, огонь безумия…