Страница 2 из 89
Глава 1
В то утро я проснулась от запаха хвороста. Бабушка пекла его с вечера, но запах, сладкий, домашний запах, все еще витал в воздухе, смешиваясь с горной свежестью, врывающейся в приоткрытое окно. Я лежала, глядя в побеленный потолок, и считала удары своего сердца. Семнадцать лет. Семнадцать весен. И каждый раз праздник Весны был для меня чем-то большим, чем просто день в календаре.
Это был день, когда мир надевал лучшие одежды.
— Дагмара! — голос бабушки ворвался в мои мысли, как утренний азан — требовательно и нежно одновременно. — Вставай, джейранчик мой (прим. ласковое название грациозной газели). Солнце уже выше гор, а ты все лежишь. В такой день нельзя просыпать счастье!
Я улыбнулась, потянулась, чувствуя, как хрустят косточки после долгой ночи. Счастье… Бабушка верила, что его можно проспать, пропустить, не заметить. Она верила, что счастье — это гость, который стучится ровно один раз, и если ты не откроешь, он уйдет к соседям.
Я встала, накинула легкий халат поверх ночной рубашки и подошла к окну. Село просыпалось. Улицы уже наполнялись людьми — женщины в ярких платках несли корзины с угощениями, мужчины тащили шесты для соревнований, дети носились между домами с визгом, похожим на птичий гомон… А высоко над всем этим, над крышами и деревьями, над рекой и ущельем, стояли горы. Вечные, молчаливые, укутанные в снежные шапки, которые только начинали таять под ласковым весенним солнцем. Наши известные соседи. Союзники. Защитники. Место силы каждого горца, куда бы судьба его ни занесла, в какие бы городские джунгли ни заселила…
Сегодня был день Яран Сувар. Праздник весны. Праздник, когда даже старики забывают о возрасте и танцуют, когда девушки надевают самые красивые платья, а парни — самые лихие черкески, когда воздух пахнет надеждой, а река, освободившаяся ото льда, несет свои воды быстрее, словно тоже торопится жить...
Бабушка уже хлопотала у печи, когда я спустилась. Она обернулась, и ее глаза — темные, как спелый чернослив, лучистые и добрые — осветили всю кухню.
— Иди сюда, красавица моя, — позвала она, и я подошла, уткнулась носом в ее плечо, вдохнула запах муки, тепла и вечности. — Сегодня особенный день, Дагмара. Ты чувствуешь?
— Чувствую, ба, — прошептала я. — Воздух другой. Прозрачнее, что ли…
По телу пробежал инстинктивный озноб предвкушения…
— Это души предков спускаются с гор посмотреть на нас, — ответила она, гладя меня по голове. — Они хотят увидеть, как мы помним их, как чтим обычаи, как радуемся жизни. Не подведи их, джейранчик.
Я оделась тщательно, как учила бабушка. Белое платье — длинное, струящееся, с вышивкой на груди и рукавах, которую она сама делала прошлой зимой долгими вечерами. Тонкий серебряный пояс, подарок матери, которую я почти не помнила. Платок — легкий, почти прозрачный, расшитый бисером, я накинула на волосы, но не стала завязывать туго, пусть ветер играет. Так было у нас модно, у девушек селения. Единственный способ почувствовать себя игривыми в суровых рамках приличий нашего строгого общества…
Бабуля не одобрила бы, но пока она не видела, я быстро схватила с кухонного стола спелую малину и быстро натерла ею губы. Если заметит и наругает, прикинусь дурочкой и скажу, что это я ягод переела, а если нет, если повезет, то буду с яркими губками…
Посмотрела на свое отражение… В зеркале отражалась незнакомка. Большеглазая, с кожей цвета слоновой кости, с длинной черной косой, перекинутой через плечо, и губами, которые бабушка называла «спелыми, ягодами». Я смотрела на себя и не понимала, откуда во мне это? Кто дал мне эти скулы, этот изгиб бровей, эту тонкую талию, которую мог бы обхватить мужчина двумя ладонями? Я была красивой, объективно. Сложно было не признать. Но принесет ли мне эта красота счастья?
— Красота женщины — дикий зверь, — шепнула я вслед за бабушкой ее навет, и зеркало ответило мне испуганным взглядом собственного отражения...
Площадь гудела. Весь аул собрался у мечети, откуда начиналось шествие. Старики в белых папахах сидели на почетных местах, покуривая трубки и переговариваясь о чем-то важном. Женщины постарше суетились с угощениями, молодежь толпилась отдельно — парни кучковались у старого платана, девушки — чуть поодаль, стреляя глазами в их сторону…
Я стояла с подругами — Зариной и Патимат, которые уже который год мечтали выскочить замуж и никак не могли дождаться сватов. Зарина дергала меня за рукав:
— Дагмара, смотри, вон Асланбек на тебя смотрит! Опять!
— Пусть смотрит, — отмахнулась я. Этот противный долговязый одноклассник начинал уже бесить. Таскался за мной по пятам. А у самого с пятого класса сестра троюродная засватана…
— А вон те, приезжие, видели? — Патимат кивнула в сторону группы мужчин, стоявших чуть поодаль, в тени старого дуба. — Говорят, из самой Москвы приехали. Черчесовы.
— Ооо, те самые Черчесовы? — восторженно подхватила Зарина, — так им тут все и принадлежит… Отец семейства весь аул на свои деньги обеспечивает, молодец. И детям помогает, и старикам, и мужчинам рабочие места на пилораме организовал. И даже стипендии талантливым ученикам в городе оплачивает!
Я обернулась. И в ту же секунду поняла, что мир только что треснул пополам… Я так отчаянно сейчас помню этот момент, так отчаянно… Помню даже, как шумела молодая листва над головой, когда я посмотрела…
Я знала этот род. Кто в нашем ауле не знал? Черчесовы — легенда, кровь, история... Их прадед когда-то уехал в Москву еще в советские времена, сделал состояние, потом передал сыну... Сейчас Сулейман Черчесов был одним из самых богатых людей в стране. И при этом он не забывал корни. На его деньги построили новую мечеть, отремонтировали школу, проложили дорогу к районному центру, облагородили родник, который считался святым…
Каждый год на праздник Весны кто-то из Черчесовых обязательно приезжал в аул. Иногда сам Сулейман, иногда кто-то из трех сыновей. И каждый раз это было событие. Девушки сходили с ума, парни завидовали, старики одобрительно кивали...
Но сейчас я смотрела не на респектабельную группу. Я смотрела на одного…
Он стоял чуть в стороне от остальных. Высокий. Очень высокий. Темные волосы, черные, как вороное крыло, чуть тронутые ветром… Черкеска сидела на нем так, словно была сшита не портным, а самими небесами — идеально по плечам, по груди, по тонкой талии, перетянутой узким серебряно-золотым с инкрустацией поясом. Красная. Ослепительно-красная, как мак, как кровь, как закат над горами… И на груди — газыри.