Страница 184 из 193
ЭПИЛОГ, часть 2. ПУСТЬ ПО ТЕБЕ НЕ ЗВОНИТ КОЛОКОЛ
ЭПИЛОГ, часть 2. ПУСТЬ ПО ТЕБЕ НЕ ЗВОНИТ КОЛОКОЛ
Kad mrtvi zvon iliumieráčik iho plovi kroz noć,svaki ton je suza, svaki udarac sudba.Zove dušu kući, gdje više nema jada,ostavlja tugu onima što žive sada.
Когда мертвый звон или умирачек тихо плывет сквозь ночь,
каждый тон — слеза, каждый удар — судьба,
Зовет душу домой, где больше нет горя,
оставляет скорбь/тугу тем, кто живёт сейчас.
Строфы и перевод с хорватского Макс Линн.
Sklopio je oči, kalala se jidra.
Он закрыл глаза, опустились паруса.
Хорватская поговорка на острове Паг.
— Mišiško!* Как же так? Кто осмелился? Тебе же жить и жить! Я похоронил вчера Божо. Опустились паруса у моего лучшего, проверенного и войной, и миром друга. Душа — на разрыв. Еле силы собрал. Покатил на паром в Жиглен и примчался к тебе. Знаешь, о чем я думал в дороге? – барба Иван тяжело вздохнул и, чуть отодвинув защитную маску, вытер рукавом мокрые глаза.
Мужчина вспомнил впитавшийся с детства непререкаемый никем ритуал* на острове Паг в Далмации, где он родился и вырос.
- Пусть по тебе не звонит колокол! - пожелал, и не останавливаясь, продолжал говорить, говорить, говорить.
Молчать сейчас не получалось. В любую минуту его могла попросить строгая медсестра выйти из интенсивной. А он так долго рвался к бывшей невестке.
Успеть!
Поддержать.
Сказать несказанное за всю жизнь.
Попросить прощения.
Позвать оттуда.
Дать знать, куда идти. Чтобы возвращалась, слыша голоса.
Сейчас — его.
В другие дни — Томицы, родных, сыночка Бахрама.
Всех, кого пропустили.
Самых важных и близких.
Всегда облаченных в одноразовые стерильные шмотки.
На всё согласных. Только бы разрешили побыть рядом. Только бы помогло!
Надо. Надо пытаться разбудить, окликнуть, остановить Мишку. Чтобы не переступила черту, блуждая там — между, после которой нет хода назад. В мир живых.
Душу беседой согреть.
Вытащить её из глубины морской. Ведь Михаэла сейчас тонет, тонет, тонет.
А её все ждут.
Очень любят.
Так сильно, что ни с какими глубинами, омутами и безднами не сравнить.
Даже глубже моря любви…
- Добро, Мишка... dobro je, что ни на Пагу, ни здесь, в Загребе, по тебе не брецает ни один мертвый колокол. Тишина на колокольне — это твоя жизнь.
Барба Иван оглянулся на внутреннее большое окно палаты. Краем глаза заметил медсестру и продолжил негромко рассказывать.
- Хирурги заштопали твой моторчик, слышишь? Мне Томислав позвонил и ошарашил бедой: нож в сердце Мишки! Не поехал на похороны к Божо. Но у него ведь причина. Как ты появилась на горизонте сына, так и стала причиной. Судьбой! Эх! Главное, девочка, врачи вытащили этот проклятый нож. Твои соколы, твои двойняшки сейчас там, в тёплых кроватках, дышат, живые и ждут маму. Не смей чудить, Мишико. Не летай душой над любимым Ядраном, не отправляйся на родину. Не слушай ты это наше brecanje*, забудь, как звучит ваш словацкий umieráčik... Рано тебе. Поняла? Возвращайся, Мишка. Просыпайся.
— На Пагу, Mišiko, колокола никогда не врут. — вздохнув и вытерев мокрое лицо, произнёс старик. -Всякий раз, как море бьет в скалы, а на колокольне начинает brecati, остров замирает. Люди бросают сети, снимают шляпы и слушают металл. Один удар... пауза... второй... Самый жестокий единичный — в «ангелочек»… Когда небо забирает малышей. С твоими детками постоянно врачи. А Томица уже нашел кормилиц. Даже две. Ему не жалко никаких денег. Не буду наводить тебе страху из-за малюток. Не стоит сотрясать воздух. Мы на Пагу по звуку знаем, кого забрало море или забрал камень. Вот только вчера по старому Божо Кнезовичу отбили trozvon — три тяжелых, как наши скалы, удара. Ушел мужчина. Великий колокол плакал так, что чайки, оглушенные людским горем, крича, падали на воду...
Отец Томислава с трудом перевёл дыхание. Его огромная, покрытая морщинами ладонь аккуратно, боясь сдвинуть медицинские трубки, накрыла бледные пальцы бывшей невестки.
В тишине загребской реанимации мерно и, всё равно, пугая непостоянностью, пищал монитор.
За окном, внизу за гребнями холмов, в нескольких минутах езды, в парке Зриневац отгорали рождественские огни, слышался звон других — не погребальных, а праздничных серебряных колокольчиков.
Внутри клиники «Rebro»* пахло озоном, стерильной чистотой, лекарствами, надеждой и… бедой.
Ею сквозило отовсюду.
От неё невозможно было отвлечься.
- Девочка, Mišiško, не знаю, слышишь ты меня или крепко спишь под этими мудрёными проводами и капельницами… - вздыхая и вытирая текущие по морщинам, как по руслам рек, слёзы, - я молюсь! Все молятся о тебе. И даже в мыслях не допускаем услышать брецание ни словацкого умирачека, ни мертвого звона, ни коварного писка на одной ноте — здесь, в интенсивной.
- Gospodine Ivane, posjeta je gotovа, morate van. — приоткрыв дверь в палату, строго проговорила медсестра.
(*хорв. - Господин Иван, время посещения истекло, вам пора выходить).
На что упрямый далматинец ответил:
- Samo još minutu, sestrice, molim Vas.
(*хорв. - Еще минутку, сестричка, прошу вас.).
Медработница кивнула, разрешив. Боль и страх близких за жизнь родных людей впиталась в воздух отделения А она здесь работает больше десяти лет. Многое повидала...
— Nevjestice moja... Невестушка, — тихо шептал старик, торопясь использовать отведенные дополнительные мгновения.
Полный тревоги голос хрипел от волнения и терялся в механическом вздохе респиратора. Но барба Иван продолжал свою молитву за жизнь Михаэлы.
— Просыпайся, kćerce*, слышишь? Борись, девочка! Все буры над бухтами родного Пага, острова, что и ты полюбила всем сердцем, улягутся, как и самая страшная, разбушевавшаяся в нашей семье. Ты — не одна. Тебя ждут. И мой sino. И твой — восточный муж, отец мальчиков. Дай Бог, чтобы все были живы и здоровы!
*(хорв. [кчерце] - доченька)
Барба Иван некоторое время шептал молитву. А потом снова заговорил.