Четыре – число смерти

Глава первая Бессердечный

Чжень наконец-то распрямил спину и застонал. Всё его тело ломило, а в глазах медленно плыли тёмные круги, но юноша сжал зубы крепче, сделал короткий шаг в сторону и вновь нагнулся. В его руке было ещё очень много проросших семян риса, не меньше полусотни маленьких зелёных пучков, и их все нужно было посадить до полудня. Из-за ворота рубахи амулет – бронзовый наконечник стрелы на верёвке. Чжень остановился, чтобы заправить его обратно.

— Поторапливайся! – со смехом сказала стоящая рядом Мэйли, девушка чуть старше самого Чженя. – А то госпожа Айминь тебя не отпустит.

Юноша не стал отвечать. Он только кивнул и сразу же пожалел об этом. Боль разлилась сперва от затылка к плечам, а затем и по спине. Чжень сжал зубы и воткнул пучок проросших семян в мутную воду. Проверил ещё раз расстояние, не слишком ли близко посадил, а затем снова сдвинулся на шаг в сторону. Разгибать спину в этот раз он уже не рискнул – за секундное облегчение пришлось бы платить слишком большую цену. Юноша посадил новый саженец, снова сделал шаг и снова опустил проросшее семя в воду. Мэйли, уже закончившая со своим рядом, только рассмеялась, похлопала Чженя по насквозь вымокшей от пота спине, и перешла на новый ряд. Она взяла новую связку риса – большой пучок, не менее пары сотен саженцев, и принялась за работу. Остальные подростки занимались тем же на всём огромном рисовом поле. Им некуда было спешить, они начинали сажать через час после рассвета и прекращали только на закате. Одному лишь Чженю дозволялось уходить после того, как он высадит минимальную норму. Конечно же, это было поблажкой, но никто из деревенских не завидовал парню. Никто из них не променял бы день по колено в грязи под жарким солнцем на общение с чудовищным монахом и на изнурительные тренировки. И уж если выносливые северяне юйцы, привыкшие к тяжёлому ежедневному труду, называли что-то «изнурительным», это что-то да значило.

Юноша вытер с лица пот, и почти сразу же на его лбу проступили новые капли, которые быстро превратились в поток, заливающий глаза и ноздри. Чжень не сдавался и продолжал сажать рис, надеясь только, что, хотя бы сегодня монах будет с ним милосерден. Конечно же, парень прекрасно понимал, что тешит себя пустыми иллюзиями. Через какое-то время – если сказать по правде, не слишком большое, но непомерно долгое по ощущениям самого Чженя, – он снова выпрямился и закричал в глубину поля:

— Я закончил, матушка!

С десяток согнутых фигур зашевелилось – раздались смешки, какие-то короткие фразы, которые Чжень услышать не мог. Одна из женщин выпрямилась и молча махнула юноше рукой. Тот начал медленно пробираться к матери. Двигаться по колено в воде было не так уж и сложно, когда твоя спина не согнута. К тому же юноша ценил те редкие минуты, которые не были заняты работой или тренировками. Он пересёк почти половину поля и добрался до матери. Не молодая, но всё ещё невероятно красивая женщина смотрела на него с грустной улыбкой. Айминь было уже за тридцать, а может быть, даже и за сорок, она воспитала пятерых детей, и при этом не утратила своей красоты. Женщины в деревне называли это вдовьим проклятием. Говорили, что если кто-то теряет по-настоящему любимого мужа и больше не хочет связывать свою жизнь с другим мужчиной, то словно в насмешку становится неподвластным времени и старости. Чжень прекрасно знал, что всё это чушь и пустая болтовня. Айминь никогда не любила его отца.

— Я закончил, матушка, – снова повторил юноша, чуть склонив голову. Он хотел бы поклониться нормально, но не мог. Не то чтобы боялся не разогнуться или, скорее, берег силы перед предстоящей изматывающей тренировкой.

— Я слышала, – с той же улыбкой ответила его мать. – Иди. Но передай Ши Даоаню, что скоро я больше не смогу забирать тебя в поле. Тебе придётся строить эту проклятую заставу, вместе с другими мужчинами.

— Знаю, – Чжень вздохнул. Айминь только покачала головой. Она вновь вернулась к посадке риса, давая понять, что разговор закончен. Чжень снова кивнул: – Спасибо, матушка.

Юноша направился на север, через поля, затем через деревню, а потом и через знакомую гать. Он шёл быстро, боясь опоздать. Вдруг монах станет ругать его за опоздания или вовсе перестанет тратить на такую бестолочь своё время? В голове у Чженя роился целый улей страхов и сомнений, и с каждым шагом ему приходила новая страшная мысль. Что, если монах откажется дальше учить его, что, если монах однажды затребует денег за обучение, что, если монах попросту покинет свою обитель на холме и отправится в паломничество? Чженю отчего-то казалось, что если он сможет обдумать каждый неприятный исход, представить себе каждый пугающий его вариант, то они уже точно не сбудутся.

На середине подъёма на холм боль в спине начала медленно отступать. Чжень добрался до ворот храма и позволил себе несколько секунд отдыха. Солнце ещё не стояло в зените, а значит, время было. Парень перевел дыхание, закрыл глаза и только после этого ударил кулаком по деревянным воротам. Эти ворота установили всего год назад, на случай, если нападение Саранчи повторится. «Тогда, – решили выжившие, – лучше укрывать всех жителей деревни в укреплённом храме на холме».

Чжень постучал снова, и ворота отворились. Громадная туша монаха возвышалась в проёме, необъятный живот учителя, казалось, был готов спихнуть Чженя с холма. Ши Даоань улыбнулся, и его рот буквально разрезал лицо на две равные половины. Казалось, что таким ртом монах может запросто откусить голову незадачливому мирянину.

— Можешь ещё отдохнуть, ты прибыл раньше срока, – Ши Даоань отошёл в сторону, пропуская юношу во внутренний двор. Чжень поклонился и шагнул в ворота.

— Я боюсь, учитель, что чем больше отдыхаю, тем менее готовым становлюсь, – робко произнёс Чжень.

— Чушь! – Ши Даоань запер ворота и взялся за копьё, приставленное к частоколу. Рядом стоял и тренировочный посох, приготовленный специально для его ученика. – Может, твоя решимость и тает, но тело только набирается сил. Садись и отдыхай, я скажу, когда мы начнём тренировку.

Юноша не стал спорить. Он прошёл на середину двора и уселся на землю, закрыл глаза и перестал думать о чём-либо, кроме собственного дыхания. Первое, чему научил его монах, почти сразу же после смерти отца Чженя, было умение полностью очищать свой разум. Не двигаясь, не позволяя себе лишних мыслей, юноша просто дышал и восстанавливал силы, до тех пор пока не услышал негромкий хлопок. Чжень открыл глаза. Учитель стоял перед ним, положив копьё себе на плечо. Посох Чженя лежал у его ног.