Страница 15 из 41
Дальше все пошло еще страннее. Константин стал появляться почти каждый день. То с материалами, то с каким-то мастером, то с пакетами продуктов, которые он ставил у кухни с видом человека, совершившего обычное бытовое действие, а не вторжение в чужой холодильник. Я каждый раз возмущалась. Подробно, с выражением. Объясняла, что я не голодаю, не разваливаюсь и не нуждаюсь в патронаже богатого застройщика. Он слушал, иногда отвечал, иногда молча разгружал пакеты, а однажды вообще сказал, что спорить со мной до ужина опасно, потому что я становлюсь кровожадной, если вовремя не поем. И самое ужасное — оказался прав.
— Вы сейчас пытаетесь купить меня сыром, мясом и клубникой? — спросила я однажды, разбирая очередной пакет на кухонном столе. — Потому что предупреждаю сразу: схема сомнительная. Сыр хороший, конечно, но дом мне дороже.
— Я не покупаю вас едой, — ответил он, стоя в дверях кухни и наблюдая, как я достаю из пакета упаковку дорогущего кофе. — Я привез продукты, потому что видел ваш холодильник.
— Мой холодильник — личность. Пожилая, шумная, но многоуважаемая.
— Он издает звук, будто собирается взлететь.
— У него мечта стать космонавтом.
— У него компрессор на последнем издыхании.
— Вот видите, опять вы за свое. Нормальный человек сказал бы: «Виталина, может, вам помочь с холодильником?» А вы смотрите так, будто уже мысленно заказали новый и выбрали доставку.
Он немного виновато отвел взгляд.
Я застыла.
— Константин.
Он молчал.
— Только не говорите, что вы уже заказали мне холодильник.
— Я не буду говорить.
— Потому что не заказали?
— Потому что вы попросили не говорить.
Я закрыла глаза и медленно вдохнула.
— Вы невозможны.
— Это вы мне уже говорили.
— Значит, повторение необходимо. Для закрепления материала.
Мы спорили, ругались, цеплялись друг к другу за каждое слово, но что-то между нами все равно менялось. Я не хотела это признавать. Очень не хотела. Но каждый раз, когда за окном слышалась его машина, я уже не хваталась за молоток сразу. Иногда сначала поправляла волосы. Один раз даже сменила домашнюю футболку на нормальную, а потом десять минут убеждала себя, что это просто потому, что старая была в пятнах от томатного соуса. Врать себе оказалось делом неприятным, особенно когда зеркало все видит.
В тот вечер он приехал один и без пакетов. Я как раз стояла у сарая и пыталась запустить старую газонокосилку, которая работала по настроению и, кажется, считала себя царской особой. Константин молча подошел, посмотрел на мои попытки дернуть шнур, потом на меня. Я сразу подняла палец.
— Нет. Даже не думайте. Я сама.
— Я вижу.
— Это не значит, что надо стоять рядом и смотреть, как я позорюсь.
— Я не считаю, что вы позоритесь. Я считаю, что эта штука ненавидит всех людей, независимо от пола и характера.
Я фыркнула, но шнур все-таки дернула еще раз. Газонокосилка кашлянула, дернулась и снова умерла. Я выпрямилась, чувствуя, как от усилия ноет рука, как рубашка неприятно липнет к спине, и как щеки горят не только от жары. Константин стоял рядом, руки в карманах, и смотрел не на косилку. На меня. Слишком внимательно. Без привычной насмешки. Без давления.
— Что? — спросила я, чтобы хоть что-то сказать.
— Ничего.
— Вот это ваше «ничего» звучит как начало проблемы.
Он сделал шаг ближе. Медленно, чтобы я могла отступить, если захочу. Я не отступила. Не знаю почему. Может, потому что устала. Может, потому что за последние дни слишком привыкла к его присутствию во дворе. Может, потому что он больше не лез напролом, и именно это почему-то сбивало меня сильнее всего.
— Я хотел сказать, что больше не буду говорить с вами о продаже дома, — произнес он тихо. — По крайней мере, пока вы сами не захотите поднять эту тему.
Я смотрела на него, не сразу понимая, в чем подвох.
— А если я никогда не захочу?
— Значит, не захотите.
— И что, вы просто так отступите?
— Нет, — сказал он честно. — Я не умею просто так отступать. Но я попробую не давить на вас так, как давил раньше.
Вот это было хуже любой манипуляции. Потому что на честность у меня не было готового оружия. Против угроз были вилы. Против волка — ружье. А против мужчины, который стоит в моем дворе, смотрит прямо и говорит, что будет учиться не давить, у меня ничего не было.
— Вы странный, — сказала я наконец.
— О, это же почти комплимент.
Я улыбнулась раньше, чем успела себя остановить, и тут же отвернулась к газонокосилке, будто она была самым важным предметом на земле. Константин подошел ближе, взялся за ручку рядом с моей рукой, и на секунду наши пальцы почти соприкоснулись. Я резко убрала ладонь, он тоже остановился, и между нами снова поднялось то самое напряжение, от которого становилось жарче, чем от июньского вечера.
— Можно? — спросил он.
Одно простое слово. Наконец-то.
Я посмотрела на него, потом на косилку, потом снова на него.
— Можно. Но если она заведется с первого раза, я вас возненавижу.
Он взялся за шнур, дернул, и газонокосилка завелась сразу.
Константин повернул голову и очень осторожно, почти мирно сказал:
— Я готов принять вашу ненависть.
Я медленно подняла с земли молоток, который лежал у сарая после очередной моей попытки что-то починить.
— А я готова выразить ее в материальной форме.