Страница 14 из 41
Не отвел взгляд.
И это почему-то взбесило меня снова.
— Вы вообще слышите себя? — спросила я уже тише, потому что громко говорить стало бы опасно. — «Я все равно починю». У вас, Константин Орлов, похоже, врожденная аллергия на согласие второго человека. Вы даже помогаете так, будто берете штурмом небольшую крепость. Нельзя просто прийти и решить, что теперь вы полезный. Так не работает.
— А как работает?
Вопрос прозвучал слишком спокойно. Я на секунду растерялась, а потом разозлилась еще сильнее, потому что не люблю, когда меня загоняют в угол нормальными вопросами.
— Работает так: сначала спрашивают. Например: «Виталина, можно я помогу вам с забором?» И я такая стою, думаю, смотрю на вас подозрительно, вспоминаю все ваши вчерашние подвиги, потом, возможно, говорю: «Нет, спасибо, я сама». Вы уходите. Я мучаюсь, ломаю два ногтя, ругаюсь, но сохраняю чувство собственного достоинства. Или, в редком приступе здравомыслия, говорю: «Ладно, помогайте, но без командования». Вот это называется общение.
Он немного помолчал, потом кивнул. Очень медленно. Будто действительно записал где-то внутри.
— Виталина, можно я помогу вам с забором? Без разговоров о продаже. Без командования. Без попыток доказать, что вы не справитесь сами. Просто потому, что он правда разваливается.
Я чуть не сдалась.
Вот почти.
Но вовремя вспомнила, что передо мной не сосед дядя Миша, а миллионер-застройщик с привычкой превращать чужую жизнь в пункт проекта.
— Можно, — сказала я после долгой паузы. — Но я буду смотреть. И если вы начнете вести себя как начальник моего забора, я вас выгоню.
Он коротко выдохнул, и мне показалось, что он чуть расслабился.
— Принято.
Дальше произошло странное. Он действительно начал чинить забор. Без лишних разговоров, без комментариев о том, что я все сделала неправильно, без демонстративного «щас мужик покажет, как надо». Просто достал инструменты и принялся за работу. Сначала я стояла рядом, скептически сложив руки на груди. Потом стало неловко. Потом я ушла за водой, вернулась с кувшином и двумя стаканами, поставила на старую табуретку возле яблони и буркнула, что если он сейчас упадет в обморок от жары, я не потащу его на себе, потому что он тяжелый, а у меня поясница не казенная.
Он посмотрел на стакан, потом на меня, и в этом взгляде было что-то такое, отчего я сразу пожалела о собственной доброте.
— Спасибо, — сказал он просто. — И не переживайте, я постараюсь не падать. После ведра моя репутация и так пострадала достаточно.
Я фыркнула, но улыбку все равно пришлось прятать. Он заметил и ничего не сказал. Молчал, пил воду, потом снова взялся за инструменты. Через час две секции забора уже выглядели почти прилично. Я подносила доски, держала уровень, пару раз ругалась, когда он все-таки пытался сделать по-своему, и в какой-то момент поймала себя на том, что мы работаем вместе почти нормально. Почти. Если забыть, что вчера он меня целовал, позавчера пугал своим волком, а до этого хотел купить мой дом.
Ближе к вечеру он закончил с калиткой. Она перестала скрипеть. Я открыла, закрыла, снова открыла и даже не сразу нашлась, что сказать. Потому что калитка теперь ходила легко, аккуратно, без этого моего привычного «подними и толкни плечом». Это было приятно. Очень. И раздражало именно потому, что приятно.
— Ну? — спросил он, убирая инструменты. — Принимаете работу?
— Не зазнавайтесь. Это всего лишь калитка, а не спасение мира. Но да, теперь она хотя бы не орет на всю улицу, когда я выхожу за хлебом. За это отдельное спасибо от соседей, хотя они об этом еще не знают.
— От вас спасибо будет?
Я прищурилась.
— Вы опасно близки к тому, чтобы все испортить.
— Я просто уточнил.
— Будет. Но маленькое. Такое очень сдержанное, почти незаметное. Спасибо.
Он улыбнулся. А у меня почему-то в груди стало теплее, и я немедленно разозлилась на собственный организм. Потому что организм, судя по всему, решил не советоваться со мной по важным вопросам.
На следующий день он приехал снова. На этот раз с электриком. Я встретила их у калитки с кружкой чая и лицом человека, которому очень хочется сказать «я так и знала», но пока не хватает доказательств. Электрик оказался сухим седым мужчиной по имени Борис, который за пять минут осмотрел мой щиток, покачал головой так печально, будто хоронил близкого родственника, и сообщил, что проводка у меня «держится на удаче и отборном мате». Константин стоял рядом и молчал. Вот это молчание меня бесило больше, чем любые комментарии. Потому что я прекрасно видела: ему хочется сказать, что я живу в аварийной коробке, но он держится.
— Даже не начинайте, — предупредила я, когда Борис ушел смотреть розетки в кухне. — Я знаю, что проводка старая. Я собиралась заняться этим после крыши, холодильника, налогов и когда-нибудь после внезапного наследства от неизвестной богатой тетушки.
— Я ничего не сказал.
— Ваше лицо за вас уже все сказало.
— Я стараюсь держать лицо нейтральным.
— Плохо стараетесь. У вас на лбу прямо написано: «Как эта женщина еще не спалила дом вместе с собой».
Он посмотрел на меня внимательно, и в этот раз улыбки не было.
— Я подумал не совсем это. Я подумал, что вам не стоит здесь одной разбираться с такими вещами.
Я уже открыла рот, чтобы огрызнуться, но слова застряли. Потому что сказал он это не свысока. Без привычного давления. Почти тихо. И именно поэтому стало неуютно.
— Я привыкла одна, — ответила я после паузы. — Это не значит, что мне нравится, просто так проще. Никому ничего не должна, ни перед кем не оправдываюсь, никто потом не говорит, что без него я бы пропала.
— Я не собираюсь говорить, что вы бы без меня пропали.
— А что собираетесь?
Он помолчал, потом ответил честно:
— Пока не знаю. Учусь формулировать так, чтобы вы не схватились за молоток.
Я не выдержала и рассмеялась. Не громко, не долго, но все-таки. И он посмотрел на меня так, будто этот смех стоил ему всех привезенных досок вместе с электриком.