Песчинка

Глава 26. Великий спор.

Поскольку космическое явление было чем-то абсолютно новым, находящимся на самой грани познания, никакого консенсуса в мировом научном сообществе не было и в помине. Обычная академическая наука по своей природе всегда была степенной, размеренной и немного медлительной. Столетиями она жила с глубоким внутренним убеждением, что всё наблюдаемое в окружающем мире уже более-менее объяснено фундаментальными законами, а новые поколения учёных лишь медленно дорабатывают, полируют и уточняют давно построенные теории. И вдруг эта привычная рутина столкнулась с реальностью, где абсолютно неизведанное явление — вот оно, прямо перед глазами. Для теоретиков это было сродни появлению диковинного, экзотического фрукта, вкуса которого никто никогда не пробовал. Вместо страха перед потенциальной катастрофой, физики испытывали жадный, почти первобытный восторг исследователей, стремящихся первыми распробовать эту аномалию.

Однако первые групповые дискуссии и круглые столы неизбежно заканчивались диким, базарным сумбуром в духе ток-шоу «Пусть говорят», где все орут одновременно и никто никого не слышит. В конце концов, учёные эволюционным путём пришли к мысли играть по строгим правилам. Все споры отныне проводились в формате жёстких интеллектуальных дуэлей — строго один на один, у доски. Наблюдающие в зале коллеги обязаны были хранить абсолютное молчание и не имели права вмешиваться, пока дуэлянты не исчерпают аргументы. Лишь после этого к барьеру выходила следующая пара.

Главная идея регламента заключалась в том, что в процессе такого чистого, концентрированного противостояния возникал совершенно уникальный синергетический эффект. Человеческий мозг в условиях экстремального, запредельного напряжения неизбежно превращается в хаотичный водоворот путающихся, обрывочных мыслей. Многие из этих интуитивных озарений могут быть близки к истине, но в одиночку, под давлением стресса, они никак не способны выстроиться в сложные, многоуровневые логические цепочки, учитывающие все новые факторы, условия и ограничения. Такие споры по мере развития дискуссии как раз и помогали выстраивать эти причинно-следственные связи. Оппоненты, отбросив эго, шаг за шагом дополняли выводы друг друга, на лету объясняя «почему» и «как». Один выдвигал гипотезу, второй подхватывал её, мгновенно очищал от ментального шума, натыкался на скрытую аномалию, и они вместе, отталкиваясь от контраргументов, вытаскивали на поверхность новые факторы, которые секунду назад не видел никто. Масштаб картины менялся с каждой репликой, открывая принципиально новые векторы мысли и альтернативные пути, которые ИИ-системы тут же утаскивали на перепроверку.

В этих дуэлях принципиально не искали победителей или побеждённых — на кону стояло будущее физической науки, и в каком-то смысле правы были все. Впрочем, несмотря на сухой регламент, человеческие эмоции всё равно то и дело перехлёстывали через край.

В Большой физической аудитории ФИАН на Ленинском проспекте яблоку негде было упасть. На крутых деревянных ступенях амфитеатра, затаив дыхание, сидели десятки аспирантов, молодых сотрудников и маститых профессоров, которые за последние дни, кажется, напрочь забыли дорогу домой. Воздух в аудитории был густым, сухим, наэлектризованным интеллектуальным напряжением и насквозь пропитан запахом крепчайшего растворимого кофе.

Прямо на глазах у притихших коллег разгоралась очередная дуэль двух физиков-теоретиков. Алексей Семихатов и его оппонент — Кирилл Костров, молодой доктор наук из лаборатории физики экстремальных состояний вещества — стояли у широкой интерактивной электронной панели. Увеличенное изображение с неё транслировалось мощным лазерным проектором на гигантский настенный экран во всю стену, заливая амфитеатр ярким неоновым светом. В свои тридцать с небольшим Костров выглядел скорее как старший тимлид из крупной ИТ-корпорации: худи с подвернутыми рукавами, легкая щетина и цепкий взгляд. На экране не было громоздких уравнений — там в реальном времени видоизменялась, перестраивалась и обрастала новыми слоями одна-единственная графическая схема Юпитера.

Дискуссия летела на сумасшедшей скорости, напоминая яростный, агрессивный пинг-понг. У каждого в руке был цифровой стилус. Пока один только наносил вектор, у другого уже был готов хлёсткий концептуальный ответ. Зал едва успевал переводить взгляды, следя за тем, как мысль учёных развивается прямо на лету, трансформируя светящийся рисунок недр газового гиганта.

— Коллега, а как же предел Эддингтона? — Костров мгновенно очертил светящуюся центральную зону на панели, закладывая базу схемы. Кирилл был левшой, поэтому им с Семихатовым не пришлось толкаться или убирать руки — они идеально разделили рабочее пространство. — ЧД с массой в четверть Луны будет поедать планету миллионы лет. Предел Эддингтона в данном случае — естественный природный предохранитель! Излучение от падения вещества в сингулярность создаст обратное лучистое давление, которое намертво сбалансирует приток новой материи. Дыра будет ограничивать собственную эффективность, выталкивая излишки вещества наружу!

— Предел Эддингтона идеально работает только в стерильных условиях, Кирилл! Для сферически-симметричной, абсолютно статичной плазмы! — Семихатов со своей стороны тут же провёл тонкую неоновую линию, касательную к этому контуру и искривляющую траекторию входящих потоков. — А у нас экстремальная динамика недр! А как же LID-568 и другие квазары, открытые после него? Потоковая гидродинамика обходит этот лимит в десятки раз! Природа всегда находит альтернативные пути поглощения вещества в обход стандартных моделей.

— Но под действием чудовищного разогрева от аккреции мы в любом случае получим сверхплотную плазму в непосредственных окрестностях черной дыры! — Костров стремительно нанёс плотную сетку штрихов, расширяя зону вокруг центра на экране. — Она же выталкивает наружу! Даже если сферическая симметрия нарушена, плотность тепловой энергии на границе будет так высока, что она физически затормозит обвал новых слоев вещества! Это непреодолимый световой барьер!