Ветер перемен

Глава 16. Куратор

Выключив телефон, Виталий со злости размахнулся, чтобы швырнуть его в стену, но в последний момент всё же сдержался, и телефон полетел в кресло.

– Идиотка! Кретинка! Дура несчастная! – выкрикнул он.

Только что отлежался от последствий отката и снова здорово! Теперь до него стало доходить, почему на него так смотрел шеф. Беря на себя откаты своих подопечных, кураторы срастаются с ними духовно, становятся одним целым. В те минуты Николай Константинович транслировал на него не только боль, но и другие чувства Ташки. А было их столько, что Виталий боялся захлебнуться, как от большой волны на море в шторм. Любопытство, страх оказаться ненужной, непонятой, жалость к Лиде, желание помочь. Признание его, Виталия, симпатичным. Неосознанное стремление скрыть от окружающих свою странность. Хотя, в чём она заключалась, Виталий так и не понял. Непринятие себя как медиума. Ташка полагала, что её способность – отклонение, о котором не принято говорить. Есть и ладно, может как-то помочь людям, замечательно, но выпячивать её не надо.

Хотелось защитить её, чудо такое мелкое, и от того, с чем ей придётся столкнуться по работе, и от неё самой, и… от себя.

Зинаида Васильевна оказалась права. Увидев запыхавшуюся и явно замёрзшую дочь, мама, настроенная было поругаться, охнула и погнала нерадивое чадо на кухню. Поставила перед ней тарелку борща и чашку с чаем, добавив туда две столовые ложки коньяка и малинового варенья. Ташка не спорила, на выяснение отношений сил не было. Но проглотив борщ, она ощутила, что ещё голодная и, подняв брови домиком, умоляюще посмотрела на мать.

– Естественно, – отреагировала мама, – трескаешь всё без хлеба, где ж тут наешься?

Отчитывая дочь, ловко налила вторую порцию супа и отрезала от каравая большой ломоть.

Дочь благодарно кивнула и принялась за еду. Насытившись, выдохнула и придвинула бокал.

Мама сидела напротив, подперев щёку. Рассудив, что чай не еда, добродушно спросила:

– Что, проштрафилась?

Ташка «виновато» кивнула:

– Я с девчонками поговорила, мы будем вместе ходить. Если что, Светка и Карина сказали, что у них можно переночевать.

Мама нахмурилась:

– Ещё чего, дома ночевать будешь! Зато, может, головой думать научишься. И обеды бери с собой побольше, если задерживаешься.

– Ладно, мам, – покладисто отозвалась дочь, – я в душ. Потом посуду помою и спать.

– А уроки? – привычно спросила мама.

– А, – отмахнулась дочь, – ерунда! Там только лекцию вчерашнюю повторить, это я и утром успею. Спокойной ночи, мам, – Ташка чмокнула морщинистую щёку.

– Иди, ты… в ванную! Знаешь же, что не люблю эти телячьи нежности! Спокойной ночи. Иди, иди, я тут сама справлюсь!

На следующий день на лекциях Ташка старалась казаться незаметной. Подругам она наплела, что вчера чем-то траванулась и ночью себя плохо чувствовала. С утра ходила к врачу, который, конечно, порекомендовал посидеть дома, но больничного не дал.

Слушая «лестные» замечания о своём уме, Ташка кивала, как китайский болванчик, соглашаясь, потому как голова гудела, не давая сосредоточиться. В результате решили, что Света и Карина напишут за неё лекции, а ей останется только сделать вид, что она их и проделывала.

После уроков у выхода её уже поджидал Виталий. Хмуро взглянув на студенток с многозначительными лицами, коротко приказал:

– Садись в машину.

Ташку сдуло с места. Она забралась в припаркованный у дороги джип быстрее белки.

Всю дорогу куратор молчал. Виновато пристроившись к двери на заднем сиденье, Ташка время от времени бросала взгляд на его побелевшие пальцы, стиснутые на руле. Когда они были в лифте, она робко прикоснулась к рукаву его свитера.

– Что? – резко спросил куратор. – Перестань на меня смотреть такими виноватыми глазами.

Насупившись, пояснил:

– От того, что я на тебя наору, ничего не изменится. Ты же ничего не поняла! И будешь поступать так снова и снова!

Тут лифт услужливо раскрыл двери, выпуская пассажиров. Выходя из него широкими шагами, Виталий закатил глаза и пробормотал:

– За что мне всё это?

– За всё хорошее? – поинтересовался подошедший к лифту куратор Глеба и протянул руку.

– Приветствую, Виталий!

Ответив на рукопожатие, тот подбородком указал на мнущуюся сзади Ташку:

– Николай Константинович, эта красавица вчера чуть не перегорела, посмотрите, можно ли как-то нивелировать последствия? У неё сейчас вид – краше в гроб кладут. А ей вечером домой возвращаться, не хотелось бы родителей напугать.

Куратор Глеба посерьёзнел и бросил на неё пронзительный взгляд. Ташке захотелось съёжиться. Она отступила за спину Виталия и закрыла глаза.

– Детский сад, – пробормотал Николай Константинович. – Ко мне в лабораторию, оба! – И пружинистой походкой пошёл по коридору.

Миновав полутёмный длинный коридор, по неприметной лестнице они спустились в неплохо освещённое полуподвальное помещение.

«Интересно, светло как днём, и без всяких люстр. Э-э, и как через это проходить?»

Ташка с недоумением посмотрела на бронированную дверь без ручки за силовым экраном. Но Николай Константинович прошёл к невысокому столбику с монитором и приложил к нему пластиковый пропуск. Воздух задрожал, и возникла вешалка с белым халатом. Привычно надев тот, завлабораторией шагнул вперёд, стойка исчезла. Экран замерцал. Дверь медленно распахнулась, пропуская его на рабочее место. Виталий повторил манипуляции старшего товарища, но прежде чем шагнуть за экран, протянул девушке кусочек пластика.

– Твой. Будешь оставлять у меня в кабинете перед уходом, чтобы не посеять. Потом распишешься.

Ташка кивнула и, потерев висок, предъявила искусственному интеллекту пропуск во святая святых.