Страница 20 из 29
Глава 11
Глава 11
Я сидела у окна и смотрела на горы.
Еще совсем недавно этот вид казался мне волшебным.
Тогда, в первые дни, мне нравилось подолгу задерживать взгляд на хребтах, утопающих в голубоватой дымке, на склонах, уходящих куда-то в бесконечность, на небе, которое здесь, казалось, было ближе, чем где-либо еще. Я даже думала, что в этом месте можно почувствовать покой.
Теперь же те же самые горы казались мне тюрьмой.
Красивой, величественной, слишком тихой тюрьмой, из которой не сбежать.
И чем дольше я смотрела в окно, тем сильнее росло ощущение, что я не просто живу в этом доме — я заперта в нем, как зверек в клетке, за которым кто-то наблюдает. Ждет. Выжидает. И не собирается выпускать.
Я вышла замуж за ужасного человека.
И от этой мысли внутри снова все сжималось.
Еще месяц назад я и представить не могла, что моя жизнь так сломается. Что я окажусь здесь, в чужой стране, в чужом доме, рядом с человеком, которого на самом деле совсем не знала.
Я вспомнила тот день, когда все началось.
Тогда я сидела в кафе с Катей — моей самой близкой подругой, единственной, кто всегда умел развеселить меня, даже когда я уже готова была разреветься от усталости и разочарования в очередных отношениях. Мы смеялись, пили кофе, спорили о чем-то глупом, и вдруг я почувствовала на себе чей-то взгляд.
Тяжелый.
Пронзительный.
Настолько явный, что от него буквально становилось не по себе.
Я подняла глаза и увидела мужчину за соседним столиком.
Он смотрел на меня так, будто вокруг никого больше не существовало.
И странное дело — он не выглядел пошло или навязчиво. В его взгляде было что-то уверенное, почти хищное, но при этом очень притягательное. Такое, от чего сердце на миг сбивается с привычного ритма.
Когда он уходил, то остановился возле нашего столика и неожиданно вежливо, даже с какой-то изящной улыбкой попросил мой номер телефона.
Я тогда растерялась.
Катя буквально прожигала меня глазами, отчаянно подавая знаки, мол, не упусти шанс, и в итоге я, смутившись и сама не понимая зачем, написала номер на салфетке и протянула ему.
— Меня зовут Рустам, — представился он тогда, чуть наклонив голову. — Вы ослепили меня своей красотой.
Я помню, как смутилась до покрасневших щек.
— Кира, — ответила я и зачем-то отвела взгляд.
Он улыбнулся, поблагодарил и ушел.
А Катя сразу же, едва он скрылся за дверью, всплеснула руками:
— Ну посмотри, какой красавец! Кира, ты вообще видела это лицо? Ты обязана ему написать.
Я тогда только засмеялась, отмахнувшись:
— От красавчиков одни беды.
— Вот увидишь, он еще тебе позвонит, — безапелляционно заявила Катя.
— Спорим, не позвонит? — поддразнила я.
Но я ошиблась.
Позвонил.
Причем в тот же вечер.
Я уже почти забыла про случай в кафе, когда на экране высветился незнакомый номер. И, как только услышала его голос, спокойный, низкий, с той самой бархатной уверенностью, которой обладают только мужчины, умеющие нравиться, внутри что-то дрогнуло.
Так все и началось.
Звонки.
Сообщения.
Цветы.
Подарки.
Красивые слова, от которых кружилась голова.
Рустам умел быть неотразимым. Он говорил так, будто каждая фраза была выбрана специально для меня. Умел смотреть так, будто я была единственной женщиной в мире. Умел создавать иллюзию заботы, внимания, тепла — и делал это настолько искусно, что мне хотелось верить.
Особенно после Андрея.
После отношений с человеком сухим, скуповатым на эмоции, скупым на комплименты, на романтику, на все то, чего мне так не хватало, Рустам казался подарком судьбы.
Счастливым билетом.
Человеком, который наконец-то увидел во мне женщину, а не просто привычку, не удобство, не очередной эпизод своей жизни.
Он был в командировке в моем городе, а когда понял, что ему скоро уезжать, вдруг начал говорить о том, что не хочет меня терять.
Потом — о том, что не может уехать без меня.
Потом — о любви.
А потом сделал предложение.
Я тогда словно потеряла способность здраво мыслить. Все, что было до этого, казалось блеклым и ненастоящим. Я была ослеплена его обаянием, его настойчивостью, его красивой уверенностью в собственных словах.
Меня отговаривали.
Мама.
Папа.
Катя.
Все чувствовали, что спешка здесь ни к чему.
Но я никого не слушала.
И теперь расплачивалась за это.
Я закрыла глаза, чувствуя, как снова подступает тяжесть.
Как же страшно было осознавать, что собственная доверчивость завела меня в ловушку, выбраться из которой было не так просто.
Мои мысли прервал негромкий стук в дверь.
Я вздрогнула так резко, будто меня застали за чем-то запретным, и лишь через мгновение поняла, что слишком глубоко ушла в себя.
— Войдите, — тихо сказала я.
Дверь открылась, и в комнату вошел Давид.
Высокий, собранный, с той самой почти пугающей сдержанностью, которая была в нем с первого дня. Его лицо, как всегда, оставалось серьезным, взгляд — внимательным, прямым, слишком проницательным для человека, который не любит лишних слов.
Он был единственным человеком в этом доме, которому я хотя бы отчасти могла доверять.
И от этого доверия мне становилось одновременно спокойнее и страшнее.
— Кира, — произнес он, закрывая за собой дверь. — Мне нужно с тобой поговорить.
Я молча кивнула.
Он на секунду задержал взгляд на моем лице, будто что-то прикидывая, а потом спросил без обиняков:
— Ты точно ничего не помнишь?
Его прямота не удивила меня.
Наоборот, даже немного успокоила.
Такие мужчины не ходят вокруг да около. Не тянут, не кружат, не лгут красивыми намеками. Они говорят в лоб. И иногда это куда честнее, чем бесконечные мягкие фразы.
Я медленно выдохнула.
Я совсем не была готова к этому разговору.
Не знала, стоит ли открываться ему или по-прежнему притворяться, будто у меня в голове пустота. Но что-то в его лице — настороженность, скрытое напряжение — вдруг подтолкнуло меня к правде.
— Давид… — начала я тихо и сама услышала, как дрожит мой голос. — Я помню все.
Он замер.
— И мне очень страшно, — добавила я, с трудом сдерживая ком в горле. — Я не знаю, что делать.
На его лице что-то изменилось.
Словно напряжение, которое он до этого держал под контролем, вдруг ослабло. Он даже словно выдохнул с облегчением.