Страница 11 из 29
Глава 6
Глава 6
Сначала я почувствовала тепло.
Губы. Горячие, настойчивые, прижатые к моим в каком-то отчаянном, почти болезненном прикосновении. А потом — резкий, жгучий толчок в груди, словно кто-то изнутри выдернул меня из темноты обратно в реальность.
«Я умерла?..»
Мысль мелькнула где-то на границе сознания, в тумане, в ледяной пустоте, где еще секунду назад меня будто не существовало.
Но нет.
Воздух ворвался в легкие резко, судорожно, обжигая горло. Я закашлялась, дернулась и распахнула глаза.
Надо мной склонился Давид.
Весь мокрый, взъерошенный, с каплями воды на ресницах и волосах, прилипших ко лбу. Он тяжело дышал, будто только что вырвал меня не из воды — из самой смерти. И, увидев, что я очнулась, он на мгновение закрыл глаза, словно с огромным усилием сдерживал проклятие или облегчение, которое вот-вот могло сорваться с губ.
— Дура, — выдохнул он хрипло, зло и одновременно так устало, что у меня внутри все дрогнуло. — Ты хоть понимаешь, что могла умереть?
Я моргнула, все еще не до конца веря, что жива. Горло саднило, тело дрожало от холода, а в голове стоял гул.
Давид отстранился и сел рядом, резко проводя рукой по лицу. Он сам выглядел так, будто только что пережил борьбу на пределе человеческих сил.
Я с трудом приподнялась на локтях, чувствуя, как мокрая одежда липнет к телу, как холод пробирается под кожу. Воспоминания медленно, болезненно возвращались — комната Жанет, их голоса, их слова, от которых у меня до сих пор звенело в ушах.
И вместе с памятью снова поднялась ярость.
— Что ты тут вообще делаешь?! — выкрикнула я, срывая голос. — Я не просила меня спасать! Отпусти меня!
Давид повернул голову и посмотрел на меня с таким выражением, будто я сказала нечто совершенно нелепое.
— Я вообще-то тебя и не держу! — отрезал он. — Просто увидел, сбегаешь из дома, и решил разобраться, что происходит!
— Не притворяйся, что не знаешь! — я почти задыхалась от злости. — У вас вся семейка чокнутая!
Он резко прищурился.
— Следи за словам! — сказал он низко, опасно спокойно. — Иначе я очень пожалею, что прыгнул за тобой!
Я зло рассмеялась — коротко, истерично, почти на грани слез.
— Да? И что, по-твоему, я должна сейчас следить за словами после того, что узнала?
Давид не ответил сразу. Только смотрел на меня, тяжелым, пристальным взглядом, будто пытался понять, насколько глубока рана, которую мне нанесли. Его лицо оставалось строгим, но в глазах уже не было прежнего холода. Там появилось что-то другое — внимательное, настороженное, почти угрюмое.
— Что случилось? — спросил он наконец.
И вот тогда меня окончательно прорвало.
— Вы заманили меня в этот дом, чтобы я родила ребенка Рустаму, а потом избавились бы от меня, как от ненужной вещи! — голос сорвался на крик. — Я все слышала! Все! Вы чудовища! Все до одного!
Давид замер.
На долю секунды на его лице мелькнуло что-то очень резкое — не возмущение, не насмешка, а скорее недоумение. Он явно не ожидал услышать именно это.
— Не говори ерунды, Кира, — сказал он уже тише. — Никто тебе не желает зла. Родить ребенка мужу — это не преступление. Не повод устраивать трагедию и топиться в реке!
Я дернулась, будто от пощечины.
— Трагедию?.. — голос у меня стал хриплым. — Я слышала, как Рустам с Жанет обсуждали, что после рождения ребенка от меня избавятся! Ты понимаешь это или нет?!
Давид нахмурился сильнее.
— Жанет, конечно, еще та стерва, — бросил он резко, почти с отвращением. — Но, скорее всего, ты что-то не так поняла.
— Конечно! — я всплеснула руками, едва не захлебываясь от злости. — И то, что Рустам говорил мне, что Жанет ему как дальняя родственница, — это тоже я не так поняла? И то, что я застала их вместе, в постели, — тоже просто совпадение?
Вот тут он действительно замолчал.
Не перебил.
Не вставил ни одного сухого, колкого замечания.
Только медленно поднял на меня взгляд и долго, напряженно смотрел, словно в этот момент внутри него что-то стало складываться в очень неприятную картину.
— Похоже, Рустам навешал тебе лапши на уши, — произнес он наконец глухо. — Да, я знаю, что он говорит тебе про любовь. Но между ним и Жанет все сложнее, чем ты думаешь.
Я смотрела на него, тяжело дыша, и вдруг почувствовала, как вся моя злость на мгновение оседает, уступая место усталости и ледяному ужасу.
Потому что в его голосе не было лжи.
И это пугало сильнее всего.
Давид поднялся на ноги и тут же протянул мне руку.
— Вставай. Замерзнешь. Я отвезу тебя домой.
Я резко обернулась в сторону темной воды.
— Не трогай меня! — выкрикнула я, отступая назад и упираясь ладонями в мокрую землю. — Я не вернусь в этот дом!
— Вставай, я сказал, — его голос стал жестче. — Хоть в машину сядь. Ты уже дрожишь. Еще немного — и заболеешь к чертям.
Я хотела снова возразить. Сказать что угодно. Убежать. Спорить до хрипоты. Но внезапно заметила в нем то, что не увидела бы раньше, если бы не этот кошмар.
Он не давил.
Не уговаривал красивыми словами.
Не обещал невозможного.
Он просто стоял рядом, мокрый, злой, собранный, и в этой сдержанной силе было что-то по-настоящему надежное.
В отличие от Рустама, Давид не умел говорить так, чтобы в голове кружилось от красивых фраз. Но он действовал. Резко. Без лишних слов. Без лжи.
И впервые за эту безумную ночь мне захотелось довериться именно этому мужчине.
Я протянула руку.
Он тут же подхватил меня за предплечье и помог подняться. От холода меня заметно трясло, ноги подкашивались, и если бы он не удержал меня, я бы наверняка снова упала.
Мы молча дошли до машины.
Давид усадил меня на переднее сиденье, захлопнул дверь и через несколько секунд уже возвращался с пледом из багажника. Он молча накинул его мне на плечи, и только тогда я поняла, как сильно дрожу.
Плед пах дорогой тканью, кожей и чем-то мужским, спокойным, почти неуместно теплым после этого адского вечера.
Давид сел за руль, несколько секунд смотрел вперед, стиснув челюсти, а потом откинулся на спинку сиденья и тихо, словно разговаривал сам с собой, спросил:
— И что мне с тобой делать?
Я не выдержала.
Слёзы, которые я до этого сдерживала из последних сил, вдруг хлынули сами собой.
— Я хочу назад… — голос дрогнул. — Домой. К маме… к папе…
Слова вырвались из меня вместе с всхлипом, и я сама испугалась той беспомощности, которая вдруг прорвалась наружу.