Развод. Новая «я»

Я смотрела на него и не знала, что сказать. Все это время я думала о себе — что была для него случайной историей, мимолетным вдохновением, красивым эпизодом. А он, оказывается, работал над чем-то, что было связано со мной, все это время. Тихо. Упрямо. Почти незаметно.

— Почему ты мне не сказал? — спросила я уже совсем другим голосом.

Он опустил глаза, на секунду будто подбирая слова.

— Потому что хотел сначала показать результат. Чтобы ты увидела не обещания, а готовую работу.

— И когда же она готова?

Лицо Марка изменилось. В нем появилась почти мальчишеская гордость.

— Послезавтра открытие выставки.

Я моргнула.

— Послезавтра?

— Да, — кивнул он. — Все уже готово. Картины, печать, свет, оформление… все. И я бы очень хотел, чтобы ты первая посмотрела на то, что получилось.

Я почувствовала, как сердце резко ударилось о ребра.

— Первая?

— Именно, — он чуть наклонился ко мне, и голос его стал тише. — Не журналисты, не гости, не случайные люди. Ты.

Я медленно сжала пальцы на ручке букета.

— Ты правда хочешь этого?

— Очень.

Мне вдруг стало трудно дышать. Не от волнения даже — от того, как нежно и серьезно он это сказал. Как будто речь шла не о выставке, а о чем-то гораздо большем. О доверии. О признании. О том, что меня не просто запомнили — меня берегли в этом проекте.

— Тогда… — я сделала короткий вдох. — Хорошо. Я приду.

Марк замер, словно не сразу поверил.

— Правда?

— Правда, — улыбнулась я. — Ты ведь не для того нес мне эти розы, чтобы я отказалась.

Он тихо рассмеялся, и от этого смеха у меня внутри стало совсем тепло.

— Честно говоря, я рассчитывал на более драматичную реакцию. Хотя бы на видимость сомнений.

— У тебя еще будет шанс разочароваться, — парировала я.

— Очень на это надеюсь.

Мы оба улыбнулись, и в этот момент напряжение между нами немного рассеялось. Не исчезло совсем — нет, оно осталось где-то на глубине, тихое, сладкое, почти осязаемое. Но теперь это было не напряжение страха. Это было ожидание.

Я поставила букет в вазу, а Марк тем временем снял куртку и прошел на кухню, будто уже знал, куда ему можно, а куда нет. И это почему-то оказалось неожиданно уютным. Не навязчивым. Не чужим. Просто… правильным.

— Чай будешь? — спросила я, оглянувшись.

— Если не слишком поздно.

— Для чая никогда не поздно.

— Тогда с удовольствием.

Я поставила чайник, достала две кружки и поймала себя на том, что улыбаюсь без причины. Или, наоборот, по очень понятной причине.

Марк сел за стол, опустив локти на поверхность и наблюдая за мной с тихой, почти неуловимой нежностью. Я чувствовала его взгляд спиной и, наверное, именно поэтому двигалась чуть скованно, словно боялась споткнуться о собственные чувства.

— Тимофей нормальный парень, — вдруг сказал он.

Я обернулась, доставая чашки.

— Это он тебе уже понравился?

— Он мне понравился с первой минуты, когда не стал изображать восторг, — ответил Марк с улыбкой. — У него очень честный взгляд.

Я засмеялась.

— Это потому, что он привык видеть людей насквозь.

— Значит, со мной он тоже быстро разберется.

— Возможно.

Чай закипел. Я налила его в чашки, поставила одну перед ним, другую взяла себе и села напротив.

Несколько минут мы просто сидели, разговаривая обо всем и ни о чем. Он рассказывал про подготовку выставки, про то, как несколько раз менял световую схему, потому что “на твоих снимках все должно было дышать”, про то, как долго выбирал последовательность кадров.

— Я хотел, чтобы история читалась, — говорил он, обхватывая чашку ладонями. — Чтобы не просто были красивые фотографии, а чтобы человек, который их смотрит, что-то почувствовал.

— А что должен почувствовать тот, кто смотрит на мои снимки? — спросила я тихо.

Марк посмотрел на меня поверх чашки.

— Что красота бывает не только снаружи.

Я замолчала. На секунду. На две.

Потом медленно отвела взгляд к окну, потому что смотреть ему в глаза становилось опасно.

— Ты умеешь говорить красивые вещи, — пробормотала я.

— Только когда говорю правду.

Эта фраза почему-то задела меня сильнее всего.

Мы засиделись дольше, чем я планировала. Время текло незаметно — между чайными глотками, тихими улыбками, короткими паузами, в которых было больше смысла, чем в длинных монологах. Марк был рядом так спокойно, словно всегда умел быть именно таким — внимательным, легким и в то же время очень надежным.

И я ловила себя на том, что не хочу, чтобы этот вечер заканчивался.

Но все хорошее, как известно, имеет свой предел.

Марк встал первым.

— Мне пора, — сказал он с сожалением.

Я тоже поднялась, проводила его до прихожей и неожиданно для себя задержалась рядом, не спеша открывать дверь.

— Спасибо, — тихо сказала я. — За цветы. За то, что пришел. За то, что не исчез совсем.

Он посмотрел на меня долгим, теплым взглядом.

— Я и не собирался исчезать, Аня.

От того, как он произнес мое имя, у меня по коже пробежали мурашки.

Он чуть улыбнулся, словно заметил это.

— Завтра я жду тебя на выставке. Обещай, что придешь.

— Обещаю.

— Хорошо.

Он не стал тянуться за поцелуем, не сделал ни одного лишнего движения — и именно это почему-то оказалось самым сильным. Только остановился на секунду, словно хотел запомнить меня именно такой: с букетом белых роз в вазе за спиной, с мягким светом кухни и с выражением лица, в котором уже не было недоверия.

Потом Марк открыл дверь, задержался на пороге и тихо сказал:

— Спокойной ночи, Аня.

— Спокойной ночи, Марк.

Он ушел.

А я еще долго стояла в прихожей, прислушиваясь к тишине за дверью, и улыбалась сама себе — глупо, счастливо, почти по-детски.

В квартире пахло белыми розами и чем-то новым.

Чем-то, что очень напоминало надежду.