Эпифания Длинного Солнца

— Я предпочел бы вновь соединить то и другое, – возразил Шелк, принимая у Меченоса трость. Для трости она оказалась тяжеловата, но для меча, пожалуй, слишком легка. – Орев совершенно прав: скверная это штука.

— Сталь с никелем! И с хромом! Всем клинкам клинок! Веришь, нет: удар азота парировать можно!

Шелк содрогнулся.

— Охотно верю. Однажды я пробовал разрубить азотом стальную дверь, но не смог.

Разговор об азоте напомнил ему о золоченом иглостреле Гиацинт, и Шелк торопливо сунул руку в карман.

— Уф.. здесь. Его нужно вернуть ей.. а я было испугался, что он куда-то пропал, хотя представить себе не могу, кто мог бы взять его, кроме самой Гиацинт, – пояснил он, положив иглострел на простыни оттенка спелого персика.

— Я же вернул тебе тот, большой, отрок. Он при тебе?

Шелк отрицательно покачал головой. Меченос принялся деловито шнырять по комнате, распахивая дверцы шкафов и осматривая полки.

— Согласен, твоя трость вполне может пригодиться, – сказал ему Шелк, – но иглострел мне, право слово, ни к чему.

Меченос волчком развернулся к нему и протянул ему иглострел.

— Ты ведь мир восстанавливать собираешься, отрок?

— Надеюсь, мастер Меченос, и это как раз..

— А вдруг кому не понравится, как ты его восстанавливаешь? Держи!

— Вот, кальд! – объявил Оозик, ворвавшийся в спальню с листом бумаги и черным предметом, похожим скорее на отлитый из полимера цветок, чем на настоящее ухо. – Я его включу, прежде чем передать тебе, а ты попросту говори прямо в него, понимаешь? Наши громкоговорители повторят каждое твое слово, и все до единого тебя услышат. Вот твоя речь.

С этими словами он вручил Шелку бумажный лист.

— Только вначале лучше прочитай все до конца. Если угодно, вставь собственные мысли.. однако я бы от текста слишком далеко не отклонялся.

Слова ползли от края к краю страницы, точно муравьи. Некоторые тащили в черных блестящих жвалах какой-то смысл, но большая часть шла порожняком.

Силы восставших.. Городская стража.. Восстание.. Комиссары и Аюнтамьенто.. Армия.. Защитники Аламбреры.. Восставшие и городская стража.. Мир.

Вот оно, наконец-то: «мир»!

— Хорошо, – согласился Шелк, уронив листок на колени.

Оозик, подав знак кому-то за дверью, дождался тут же последовавшего ответа, откашлялся и поднес ухо к губам.

— Говорит генералиссимо Оозик, командующий стражей кальда! Обращаюсь ко всем воюющим сторонам, а особенно к силам мятежников! Вы атакуете нас, поскольку желаете сделать патеру Шелка кальдом, однако кальд Шелк с нами! С нами, то есть со стражей, так как знает: мы за него! Теперь о вас, солдаты! Ваш долг – повиноваться кальду, а кальд сидит здесь, со мной рядом! Слушайте его указания!

Как Шелку не хватало в эту минуту старого выщербленного амбиона! Машинально, вслепую нащупывая его, он хрустнул бумагой и заговорил:

— Дорогие мои сограждане! Все, что сообщил вам генералиссимо Оозик, абсолютная правда. Разве мы..

Казалось, слова старательно прячутся за его дрожащими пальцами.

— Разве мы, все мы, не виронцы? В сей исторический день, дорогие сограждане..

К концу строки буквы расплылись, подернулись рябью, а следующая начиналась с бессмысленной, уполовиненной фразы.

— Наш город в великой опасности, – продолжил Шелк. – По-моему, великая опасность угрожает всему Круговороту, хотя полной уверенности в этом у меня нет.

Закашлявшись, он сплюнул спекшейся кровью под ноги, на ковер.

— Прошу прощения. Я ранен.. но это не страшно, так как смерть мне отнюдь не грозит. Не грозит гибель и вам, только выслушайте меня.

Из-за окон, из ночной темноты за стенами гостиницы донеслось негромкое эхо его слов:

— ..Выслушайте меня.. выслушайте меня..

Выходит, громкоговорители, упомянутые Оозиком, луженые, зычные глотки, каким-то образом слышат его и каким-то образом повторяют все его мысли?

Дверь в бальнеум распахнулась настежь. Остановившийся в дверном проеме Кетцаль ободряюще кивнул Шелку, а Орев, вспорхнув с его плеча, вновь занял пост на верхушке столбика для балдахина.

— Восстать против самих себя невозможно, – продолжал Шелк, – а значит, никакого восстания в городе нет. Нет никаких мятежей.. и мятежников среди вас также нет ни единого. Разумеется, мы можем затеять свару между собой, и затеяли. Без этого было не обойтись, но теперь-то нужды в таких крайностях уже нет. У нас снова есть кальд. Ваш кальд. Я. Нам нужен был дождь, и город обильно оросило дождем.

Сделав паузу, он оглядел роскошные дымчато-серые шторы на окнах в стене напротив.

— Мастер Меченос, будь добр, отвори окно. Благодарю тебя, – пробормотал он, глубоко, с ощутимой болью вдохнув студеный, изрядно влажный воздух. – Над городом пролился дождь, и, если я хоть что-нибудь смыслю в погоде, отнюдь не последний. Пусть же теперь в городе воцарится мир – ведь этот дар, дар куда более ценный, чем дождь, мы можем обеспечить себе собственными руками. Да будет мир!

(Что там говорил тот капитан целую вечность назад, в той гостинице?)

— Многие из вас голодают. Первым делом мы собираемся закупить провизию на средства из городской казны и продавать ее вам задешево. Да, продавать: о бесплатных раздачах речь не идет, так как людей, не ценящих, расточающих доставшееся даром впустую, хватало во все времена. Но продавать по весьма низким ценам, так, чтобы на пропитание хватило даже у нищих. Кроме того, моя стража освободит заключенных из ям. Нынче же утром генералиссимо Оозик, Его Высокомудрие Пролокутор и я отправимся к Аламбрере, и я отдам соответствующий приказ. С сего момента все заключенные прощены. Помилованы лично мной. В заточении они изрядно оголодали, ослабли, а посему будьте добры, поделитесь с ними пищей.

В этот миг Шелку вспомнилось, как голодал он сам – как голодал он в обители, а особенно под землей, где к тому времени, как Мамелхва отыскала в подземной башне странную, исходящую паром провизию, голод, гложущий изнутри, превратился в нечто сродни тяжелой болезни.